Как называется пытающий

Россия. Пытки. XXI век

Как добиться наказания для полицейских, пытающих задержанных?

  • Владимир Путин говорит, что строит в России правовое государство, но реальность опровергает эти утверждения.
  • По данным правозащитников, каждый пятый житель страны подвергался пыткам или жестокому обращению со стороны полицейских или спецслужб.
  • Факт пыток очень сложно доказать, и такие уголовные дела редко доходят до суда и приговора.
  • Суд, полиция и следственные органы в России тесно связаны друг с другом – потому людям так трудно добиться справедливости.
  • Ситуация не изменится, если в стране не будет мирного гражданского сопротивления по поводу пыток.

Марьяна Торочешникова: Сообщения о пытках в полиции и тюрьмах перестали быть сенсацией для россиян. По данным правозащитников, каждый пятый житель страны подвергался пыткам или жестокому обращению со стороны сотрудников правоохранительных органов или спецслужб. От адвокатов можно слышать о том, что полицейские нередко идут на должностные нарушения и даже преступления, добиваясь признательных показаний от задержанных. Петербург, XXI век.

Корреспондент: Хроника пыток в прямом эфире. Петербуржца задержали полицейские. Мужчина успел провести прямую трансляцию из автозака в социальную сеть и рассказал о жестоком избиении. Через несколько часов его нашли повешенным в отделе полиции. Само убийство осталось за кадром (или самоубийство, по версии следствия). В отделе полиции уверяют, что мужчина наложил на себя руки. Учитывая жалобы на избиения, верится в это с трудом, тем более что это не единственное свидетельство жестокости правоохранителей.

?Полная видеоверсия программы

Антифашиста Виктора Филинкова обвиняют по террористической статье, мониторы в зале суда развернуты к журналистам обратной стороной, и снять молодого человека можно только под углом. По словам Филинкова, сотрудники ФСБ выбивали из него самооговор электрическим током. О таких же истязаниях заявляли даже свидетели по этому делу. Но ни прокуратура, ни Следственный комитет, видимо, не хотят связываться с ФСБ.

Виталий Черкасов, адвокат Виктора Филинкова: Большую роль сыграл тот фактор, что компетентные органы не стали принимать никаких мер, и никто не слышал о том, чтобы на просторах нашей необъятной родины когда-либо привлекали сотрудников ФСБ по должностным преступлениям, по пыточным делам.

Корреспондент: Первыми о пытках Филинкова узнали Яна Теплицкая и Екатерина Косаревская – они входят в общественную наблюдательную комиссию и впервые в своей практике столкнулись с жалобами на пытки подозреваемых сотрудниками ФСБ. Но на полицейских им жаловались неоднократно. Разница – в технологии: в отделах полиции пакет на голову и избиения, а в ФСБ, как говорят задержанные, технический прогресс – там предпочитают электричество.

78-й отдел полиции Санкт-Петербурга пользуется дурной славой у членов ОНК. На его сотрудников жалуются едва ли не чаще всего. Антон Горбанцевич проверил работу заплечных дел мастеров на себе: молодого человека жестко задержали ночью в самом центре города. Ребята вытоптали на снегу политический лозунг, и полицейские не на шутку разозлились.

Антон Горбанцевич: Нас просто повалили лицом в лед и дали мне пару ударов в челюсть.

Корреспондент: Члены ОНК ежегодно говорят о десятках подобных обращений только в Петербурге. Но пытки и избиения задержанных давно перестали быть сенсацией в России. Если жертва не погибает, заявлению редко дают ход. Спасибо, что живой.

Марьяна Торочешникова: Точной статистики случаев применения пыток и избиений в российских органах правопорядка не ведется. Некоторое представление о распространенности этого явления можно составить по докладу Российской Федерации за 2020–16 годы для «Комитета против пыток» ООН. В нем, например, указано, что в 2020–15 годах правозащитные организации передали в официальные органы власти сведения о 1929 случаях применения насилия и пыток, и все их российские власти сочли необоснованными.

Как остановить насилие и пытки в полиции и других органах правопорядка? Спросим об этом у Льва Пономарева, исполнительного директора Общественного движения «За права человека», и Дмитрия Пискунова, инспектора по общественным расследованиям «Комитета против пыток», члена Общественной наблюдательной комиссии города Москвы.

Примечательны комментарии российских властей на сообщения по 1929 случаям применения насилия и пыток: «Анализ таких проверок свидетельствует об отсутствии со стороны должностных лиц спецучреждений и полиции преднамеренных действий, ущемляющих права и свободы содержащихся в них граждан». То есть правозащитники жаловались напрасно, потому что пришли прокуроры и следователи, разобрались, и все это оказалось если не враньем, то не соответствующими действительности сведениями.

Лев Пономарев: Безапелляционное утверждение, что не было ни одного случая, говорит о том, что это очевидное вранье. С другой стороны, они действительно не подтвердились, потому что расследование не ведется или затягивается. Правозащитники жалуются, отказывают в возбуждении уголовного дела, идет жалоба правозащитников, снова отказывают, снова идет жалоба…

Дмитрий Пискунов: И это может быть бесконечно. У нас было больше 30 таких жалоб и отказов.

Что касается этого периода – 2020–15 годы – у нашей организации было больше десяти приговоров по превышению служебных полномочий с применением физической силы, так что утверждать, что ни один факт не подтвердился, как минимум, странно.

Марьяна Торочешникова: «Комитет против пыток» любит ссылаться на исследования российских ученых, которые проводили социологические опросы и установили, что в России каждый пятый россиянин сам подвергался либо пыткам, либо жестокому, бесчеловечному обращению со стороны представителей власти. Настолько страшна ситуация на самом деле?

Дмитрий Пискунов: Пытки, разумеется, распространены, в том смысле, в котором это закреплено в международном праве, то есть это должен быть представитель государственной власти, незаконно применяющий физическую силу. Кроме того, применение пытки должно иметь некую цель: наказание, получение явки с повинной.

Марьяна Торочешникова: Под пытками же понимают не только непосредственно физическое насилие, но и умаление человеческого достоинства, условия, в которых оказывается человек: не выпускают в туалет, например…

.Лев Пономарев: Это сплошь и рядом. Набитая камера предварительного задержания, людей не кормят и так далее. Но так будет уже не каждый пятый, а почти каждый задержанный.

Марьяна Торочешникова: Расскажите о ситуации в Санкт-Петербурге: ваша организация занимается защитой людей, которые проходят по делу о терроризме.

Лев Пономарев: Там задержали девять человек, двоих в Санкт-Петербурге и шестерых в Пензе. Трое их них, не сговариваясь, дали адвокатам показания о жесточайших пытках электрическим током – Филинков, Пчелинцев и Шакурский: это зафиксировано адвокатским опросом. Сейчас пока настаивают на том, что не отказался от этого только один человек – Филинков, а вот Пчелинцев и Шакурский отказались. Известно, что Пчелинцева снова избивали, пытали, заставили его отказаться от заявления о пытках, сказать, что это адвокат написал. Филинков держится, нам удалось привлечь внимание уполномоченного по правам человека, она написала какое-то письмо, и благодаря этому сейчас ведется доследственная проверка. Но она ведется вяло, очень медленно, и, более того, Филинкову сказали, что если он будет настаивать, то не будет сидеть в комфорте в Санкт-Петербурге, а его оправят в Ленинградскую область и там поселят около параши. И так и сделали, хотя мы пишем и протестуем.

Когда его пытали, он уже оговорил себя, и он молодец, что потом сделал подробную публикацию на «Медиазоне», где на нескольких страницах шаг за шагом описывал, как его пытали, и как следователь задавал ему вопрос, печатал, а потом говорил: «Подпишись на странице». Все девять человек дали признательные показания под пытками, оговорили друг друга. Это катастрофа! Если учесть, что им вменяют создание террористического сообщества, обвиняют их в том, что они готовили взрывы, теракты во время президентских выборов и международных футбольных соревнований, им дадут очень много лет. Если таким образом бороться с «террористами», легко получать погоны.

Марьяна Торочешникова: Но это что-то из ряда вон выходящее или повседневная рутина для сотрудников правоохранительных органов?

Дмитрий Пискунов: В последние несколько месяцев произошел некоторый всплеск обращений в Москве в наш «Комитет против пыток» о том, что сотрудники ФСБ применяют пытки с использованием электричества. Несколько человек, не связанных друг с другом, сообщили, что их вывозили в здание Управления ФСБ по Москве и Московской области и там использовали специальный аппарат, генерирующий электричество, подключали клеммы к пальцам ног, и при этом человек испытывал сильнейшие мучения. На него надевали мешок, маску задом наперед, чтобы он в этот момент ничего не видел. Или просто пытали электрошокером.

Марьяна Торочешникова: Но ведь останутся следы от ожогов!

Лев Пономарев: Электрошокер виден, а так это все проходит, это легко скрыть. А если пытают этой динамо-машинкой, почти не остается следов.

Дмитрий Пискунов: Доказать, что травма образовалась в результате электричества, можно лишь путем экспертизы, а для этого нужно человека вывезти, показать эксперту.

Марьяна Торочешникова: А на это нужно разрешение следователя, и он уже должен поверить в заявление об этих пытках и возбудить хотя бы доследственную проверку.

Дмитрий Пискунов: И в рамках такой проверки нужно еще согласовать это с тем, кто ведет уголовное дело в отношении человека.

Марьяна Торочешникова: То есть ситуация совершенно безвыходная. Как же выведать сведения у какого-то злостного преступника, если не пытать его?

Дмитрий Пискунов: В большинстве случаев пытка не дает информации, на которую можно положиться, если проводить реальное расследование: человек в полной мере не властен над собой, его главная цель – чтобы прекратились страдания. Он может говорить все, что угодно, и не обязательно это будет правда. Взять хотя бы одно из самых знаменитых дел «Комитета против пыток» – сотрудник ГАИ Михеев в Нижнем Новгороде подозревался в убийстве дочки местного генерала МВД, потому что он был последним человеком, который ее видел: подвозил до дома. Ее долго не могли найти, а он под пытками говорил, что закопал ее там-то в лесу: там копали, искали труп, но не находили и продолжали пытать дальше в течение нескольких дней, пока он не выпрыгнул из окна и не сломал себе позвоночник. А через некоторое время девушка пришла домой живая и здоровая.

Марьяна Торочешникова: И что, полицейские, которые пытают, не знают об этом?

Лев Пономарев: В большинстве случаев полицейские это делают, чтобы закрыть уголовное дело, как говорят, «сделать палку». Но иногда и в западных демократиях размыта граница, где пытки можно применять, а где нет, хотя, конечно, она существует в любой стране. Силовики хотят пытать и говорят, что иногда это рационально. Но у нас в стране очень слабое гражданское общество, и эта граница сдвинулась к тому, что пытать можно всегда. Таких примеров бесконечное множество, это привычка к насилию, полицейские это делают иногда просто для удовольствия: там работают садисты.

Марьяна Торочешникова: Когда человек оказывается в такой ситуации, самое сложное – доказать, что имели место эти недозволенные методы, потому что часто это бывает просто слово против слова, и очень редко дело доходит до суда и приговора.

Корреспондент: Анатолий Дроздов похоронил своего сына Павла шесть лет назад, и все это время он добивался справедливости. Состоялся суд, убийцы получили сроки (правда, условные).

Анатолий Дроздов: Это групповое насилие со смертельным исходом, которое должно очень жестоко наказываться. У нас собаку убьют – уже открывают судебное дело, а здесь мужчина в расцвете сил, остались дети, внучки, мать преждевременно скончалась от расстройства.

Корреспондент: На скамье подсудимых – четверо бывших полицейских отдела полиции «Юдино». Зимним вечером они привезли в отдел не совсем трезвого Дроздова, где связали его в позе «ласточки» – это когда за спиной стягивают вместе руки и ноги – и так оставили лежать в камере. Через 15 минут Павел Дроздов скончался. Отец приходил в отделение полиции, когда сын был еще жив, но забрать его не разрешили.

Анатолий Дроздов: Один старший лейтенант там говорил: «Извини, отец, но у нас был приказ никуда его не отпускать». Между прочим, дом был рядом, через дорогу.

Корреспондент: Довести дело до российского суда удалось только после обращения родственников в Европейский суд по правам человека и распространения в интернете видео из камеры, где пытали Павла Дроздова. До этого следователи четыре раза отказывали в возбуждении уголовного дела, трижды его возбуждали, но прекращали «из-за отсутствия состава преступления».

Игорь Шолохов, юрист правозащитной организации «Зона права»: Он буянил, и его «утихомирили» таким способом. А то, что эта так называемая «ласточка» не предусмотрена никакими нормативными актами, следователь просто не брал в расчет.

Корреспондент: Суда над сотрудниками полиции добивается мать другого жителя Татарстана, Сергея Щербакова. В июне 2020 года его задержали на улице, посадили в спецотсек служебного «УАЗика» и повезли в отдел полиции. По дороге Сергей выпал из автомобиля и скончался на месте. Оказалось, что отсек закрывался на обычный шпингалет, приваренный к двери кустарным способом. Силовики заявляют, что парень буянил и сам выдавил дверь. Видеокамеры в патрульном автомобиле почему-то не работали.

Альзира Щербакова: Просто ужас охватил! На государство, в общем-то, надеешься. Первая реакция – хотелось вообще просто пойти туда с гранатой, только неизвестно, где ее взять.

Корреспондент: Следователи возбудили уголовное дело о халатности, но прокуратура не усмотрела криминала в действиях полицейских и на следующий же день отменила постановление. Уже полгода Альзира Щербакова с помощью юристов правозащитной организации «Зона права» пытается отменить это решение прокуратуры, но жалобы ходят по инстанциям.

Андрей Сучков, юрист правозащитной организации «Зона права»: Как Следственный комитет, так и суд отфутболивают разными способами. Получается, что между судом и СК дело может гулять бесконечно. И таких дел было много.

Альзира Щербакова: Конечно, рука руку моет, все эти органы связаны: и полиция, и прокуратура, – видимо, просто одна шайка-лейка.

Корреспондент: В марте 2020 года Верховный суд республики Татарстан в очередной раз признал незаконным постановление о прекращении уголовного дела против полицейских и вновь вернул дело в районный суд.

Марьяна Торочешникова: Вот две истории из Казани, и здесь явно видны недозволительные действия сотрудников полиции. В первом случае есть даже видео из полицейского участка, которое было приобщено к материалам уголовного дела, но все равно не хотели возбуждать дела и привлекать к ответственности полицейских, а когда привлекли, назначили им условное наказание. Когда люди слышат о таких историях, конечно, им кажется, что это абсолютная несправедливость, что государство вообще тебя не защитит. И как это преодолевать?

Дмитрий Пискунов: Для этого нужно обладать довольно специфичными юридическими знаниями и, по сути, проводить свое собственное расследование, дублировать работу Следственного комитета. Дело в том, что СК и полиция работают в довольно тесной связке, и покрывают друг друга из желания сохранить доверительные рабочие отношения.

Марьяна Торочешникова: Но ведь этот же самый следователь не может не понимать, что однажды оперативник в его деле может поработать таким же образом, а ему потом расхлебывать.

Лев Пономарев: Вся наша машина – репрессивная, и, начиная от полиции, следователей и прокуратуры, они все работают в одной связке и всегда считают, что если человек столкнулся с каким-то конфликтом с государством, то он всегда неправ. Кроме того, в нашей стране насилие считается вполне допустимым. Вот если бы руководство страны считало важным двигаться в сторону гуманизма, конечно, такие случаи не разбирались бы путем сложных юридических процедур, а сотрудников просто наказывали и увольняли бы по факту произошедшего. И это бы точно прекратилось, потому что каждый начальник знал бы: он должен следить, чтобы этого не было.

Марьяна Торочешникова: Так это же вроде бы было, когда произошла история с ОВД «Дальний»: начальников отделов полиции назначили ответственными за все, что происходит. И у того же «Общественного вердикта» есть история о бывшем руководителе отделения полиции, которого сейчас судят за превышение полномочий, хотя он не знал, что у него в отделе пытали человека. Это тот редкий случай, когда правозащитники защищают бывшего полицейского, которого подставляют.

Лев Пономарев: Это исключительный случай. Там, скорее всего, просто сводят какие-то счеты с этим человеком, воспользовавшись моментом.

Марьяна Торочешникова: Но ведь Путин все время говорит, что строит в России правовое государство!

Лев Пономарев: Говорить-то можно, но таких приказов не издается. У нас есть пример Грузии: Саакашвили в течение двух лет навел порядок в полиции, и там не то что не пытают, а даже взяток не берут! А в России это не работает, потому что нет политической воли.

Дмитрий Пискунов: У нас обвинительный характер уголовного правосудия, который во многом завязан на пресловутую явку с повинной: человек сам себя обвиняет, и дальше уже легко передать уголовное дело прокурору, оно в упрощенном порядке рассматривается в суде, и человек получает срок.

Для начала нужно сделать так, чтобы явка с повинной не являлась достаточным доказательством для возбуждения уголовного дела и передачи его в суд: нельзя строить на этом все обвинение. Если человек в полиции хочет полноценно заниматься расследованиями, то он должен предпринимать очень много действий: проводить опросы, искать доказательства, – и это занимает огромное количество времени. Пока он будет расследовать дело, человек, который просто бьет задержанных и получает от них явки с повинной, успеет передать в суд пять-десять уголовных дел и пойти на повышение.

Лев Пономарев: И это уже 20 лет так! У нас во главе страны стоят силовики, и они считают это нормой.

Марьяна Торочешникова: Являясь участником Конвенции против пыток, Российская Федерация обязана раз в четыре года отчитываться перед профильным комитетом ООН. И уже на протяжении более 16 лет Комитет против пыток ООН первым пунктом в своих рекомендациях указывает России на необходимость ввести в Уголовный кодекс такой состав преступления, как пытка. Причем в Конвенции, которую Россия подписала в 1984 году, под пыткой подразумевается действия, совершенное представителем власти. Однако эта рекомендация по-прежнему не исполняется.

Дмитрий Пискунов: Не такая большая проблема в том, как называется статья. Если человек, например, совершил убийство, будучи при исполнении должностных обязанностей, то можно по совокупности применить и 286-ю, и 105-ю, и 111-ю статью.

Марьяна Торочешникова: Но ведь этого не происходит!

Дмитрий Пискунов: Это используется, но очень редко. У нас есть работающий механизм. А то, что дают условные сроки, зависит не от названия статей, а от того, какую правоприменительную практику хочет использовать судья.

Лев Пономарев: И судьи просто считают: если они дадут большой срок, это выпадет из общего тренда. Они знают, как надо, и стараются угодить системе.

Марьяна Торочешникова: Буквально на днях в Магнитогорске был оглашен приговор в отношении Салимы Мухамедьяновой – это женщина, которую изнасиловали в отделении полиции: ее пытали, над ней издевались. Она заявила об этом, потребовала возбудить уголовное дело. Дело долго не хотели возбуждать, и ее муж в знак протеста отрезал себе несколько пальцев на руках. А в итоге сейчас ее приговорили к 20 тысячам рублей штрафа за ложный донос, то есть сделали все, чтобы покрыть сотрудников полиции. Хорошо еще, что 20 тысяч: сначала прокурор запрашивал 150. Как вообще жить в такой стране, если ты не ждешь защиты своих прав в правоохранительных органах?

Лев Пономарев: Ситуация не изменится до тех пор, пока этот совершенно чудовищный случай не выведет на улицу хотя бы тысячу человек в том же городе Магнитогорске.

Марьяна Торочешникова: Разжигаете, Лев Александрович!

Лев Пономарев: А другого варианта нет. Это же мирный протест! Вот тогда точно прислушаются. Власть боится только силы, а сила мирных граждан – это выход на улицу.

Дмитрий Пискунов: Когда вы пишете заявление о преступлении, надо использовать определенные формулировки, не утверждающие, а допускающие вероятность. Например, в этом случае вы говорите: «Сотрудники совершили акт сексуального насилия в отношении меня. Полагаю, что в этих действиях могут содержаться признаки состава преступления, предусмотренного статьей 286-й». Нужно также иметь на руках медицинские документы: это может быть справка из травмпункта, хоть что-то, подтверждающее, что вы не голословно обвиняете полицейских. У нас был случай в Нижнем Новгороде, когда нашу заявительницу тоже пытались привлечь по 306-й статье, но наши адвокаты смогли ее отбить.

Марьяна Торочешникова: Человек может самостоятельно добиться привлечения к ответственности этих людей?

Лев Пономарев: Практически нет, только в каких-то исключительных случаях. Надо обращаться в организации, которые профессионально этим занимаются.

Марьяна Торочешникова: Или действовать через Европейский суд по правам человека, чтобы добиться возбуждения уголовного дела.

Лев Пономарев: Вот в США были случаи, когда белые полицейские убивали афроамериканцев, и там ведь выходил весь город, отнюдь не только афроамериканцы. Эти случаи разбирали, и, когда полицейские были не правы, их сажали. В нашей стране нельзя по-другому навести порядок: надо, чтобы было мирное гражданское сопротивление.

Дмитрий Пискунов: Это системная проблема, которую нужно решать именно системными мерами: сверху, через изменения в законодательстве, которые позволят сделать применение незаконного насилия невыгодным для полицейских.

Марьяна Торочешникова: А чтобы меняли сверху, нужно требовать снизу!

Что нового«К утру все сознаются»: Почему и как пытают в полиции

Глава «Комитета против пыток» — о том, какие пытки считаются классикой и как правильно себя вести, чтобы не избили

Больше 70 % россиян считают допустимым применение пыток и насилия полицейскими в отдельных ситуациях. Исследования, проведенные Социологическим институтом РАН, показывают, что пыткам и жесткому обращению со стороны полицейских подвергался каждый пятый гражданин России. The Village пообщался с правозащитником и главой «Комитета против пыток» Игорем Каляпиным и узнал, какие пытки считаются классикой, почему полицейские перестали бояться оставлять следы побоев и как правильно себя вести, чтобы тебя не избили.

— Какие наиболее распространенные виды пыток, которые применяют правоохранительные органы в России?

— Ничего экзотического: банальные избиения, удушения надетым на голову пакетом, надевание на привязанного к стулу человека противогаза, в который также могут впрыснуть — в зависимости от фантазии — нашатырь или газ из баллончика. Также могут применить электроток. В 90-е электричество было особенно популярным способом пытки, потом его популярность снизилась, а сейчас мы наблюдаем ренессанс этого явления. Бывает, конечно, что людей ставят в растяжки (растяжка — поза, похожая на шпагат, при которой человека бьют по ногам, чтобы он опустился ниже. — Прим. ред.), связывают в неудобной позе и подвешивают.

Бывают и выдающиеся случаи. Вообще, при разговоре о пытках нормы, конечно, не существует, но некоторые способы пыток, которые еще вчера считались эксцессом, сегодня становятся повседневностью. Например, когда к пальцам прикручивают провода и пускают ток — это уже классика. А вот когда на зоне человеку в задний проход втыкают шланг и под давлением пускают ледяную воду — это уже эксцесс. Причем все это дело снимают на камеру и угрожают, что видео покажут блатным. Или эксцессом можно назвать, когда человеку загоняют в задний проход шланг с колючей проволокой. Шланг вытаскивают, а проволока остается. Другой эксцесс — это когда во время сексуального насилия — или, другими словами, ритуальных действий по опусканию — в помещении присутствует начальник колонии, а его заместитель по безопасности и оперативной работе снимает процесс на видео. Причем опускают они заключенного не за какую-то провинность, а за отказ строить дачу гражданину начальнику. Я рассказываю реальные истории — по последней осуждены начальник колонии и его заместитель в Оренбурге.

Также хочу сразу пояснить, что мы имеем в виду под словом «пытка». Пытка — это преступное действие, которое попадает под несколько статей Уголовного кодекса. Это тяжкое преступление не только против человека, но и против государства. В России сотрудники полиции, ФСИН, ФСБ и другие почти никогда не несут ответственности за пытки. Шансы на расследование есть, только если на стороне пострадавшего работает компетентная команда юристов. Потому что предельно тяжело собирать доказательства, не будучи следователем, не зная, как это делать, и не имея возможности вызвать на допрос должностных лиц и проверить документацию.

— Раньше вы говорили, что полицейские стараются не оставлять следов на теле пострадавшего, так ли это до сих пор?

— Еще лет пять назад правоохранительные органы все-таки побаивались оставлять следы и боялись ответственности, но года с 2020-го пошла новая тревожная тенденция. Бьют, не думая о следах и даже особо не скрываясь. Сотрудников полиции и ФСИН, на которых больше всего жалуются по поводу пыток, я по старинке называю ментами. Менты в моем понимании — это не полицейские, а любые люди в погонах, которые используют пытки. Хотя «менты» — это еще, конечно, мягкий термин. Так вот, менты обнаглели, они перестали бояться ответственности и почувствовали безнаказанность. Они говорят людям: «Да жалуйся ты кому угодно, да хоть президенту, мне все равно ничего не будет». И весь жизненный опыт мента и его коллег подсказывает, что ему действительно ничего не будет. Нынешняя тенденция говорит о том, что количество пыток будет только возрастать. Полицейские снова почувствовали себя самыми важными людьми в государстве.

Пытки электротоком в России считаются классикой. А вот когда человеку в задний проход втыкают шланг и пускают ледяную воду — это уже эксцесс

— Кто чаще всего пытает?

— Чаще всего пытают самые обычные полицейские из уголовного розыска. Не потому что они выдающиеся звери, а потому что это подразделение чаще всего принуждает людей давать информацию или в чем-либо сознаваться. Фээсбэшники, по моему опыту, пытают меньше: за 20 лет работы из 2 тысяч жалоб на насилие лишь две-три штуки касались ФСБ. Хотя сейчас их стало больше.

Наверное, не все полицейские пытают задержанных, наверное, кто-то брезгует. Насколько я знаю, это считается не очень почетным, но необходимым занятием. Но никто из коллег не бросит камень в сотрудника, которого судят за пытки. И это очень важный фактор в воспроизводстве пыток, которые они, кстати, называют не пытками, а, скорее, люлями.

— Почему полицейские пытают? Для них это способ добиться правды или инструмент фальсификации?

— Пытки применяются, чтобы человек оговорил себя либо кого-нибудь другого. Большинство людей не понимают логики, по которой работает территориальный уголовный розыск в районе. Допустим, у вас в районе существует преступное сообщество. Это плохие люди, которые пьют, занимаются вымогательством, гаражными кражами и так далее. Местный участковый и местный опер знают этих людей. Информация о них есть, доказательств нет.

Цель полицейских — ликвидировать это сообщество. Поэтому, когда на их территории происходит грабеж, скорее всего, его совершил кто-то из этих нехороших людей. Может быть, и не они его совершили, но ведь они все равно совершили кучу других преступлений, за которые их не наказали. «Я мент, я за ними слежу и точно знаю, что они плохие люди и их надо посадить». Дальше менты поговорили с потерпевшим, а он нормальный мужик и готов опознать того, на кого укажут. Теперь не хватает только признания подозреваемого. А если будет признание соучастника, то вообще замечательно.

С точки зрения опера, он не совершил преступления, а с точки зрения закона, это фальсификация, превышение должностных полномочий, преступление против правосудия, преступление против порядка управления, преступление против личности — то есть в сумме лет десять точно. Менты считают, что они очищают территорию и делают хорошее дело. Конечно, случаются сбои и сажают невиновных — ну, что поделать, бывает.

— Влияет ли палочная система (система полицейской отчетности, при которой обязательно нужно раскрыть определенное количество дел — палок — в месяц. — Прим. ред.) на количество пыток?

— Да, конечно, но в любом случае лучшим опером будет считаться тот, который раскрыл больше всего преступлений. Приведу простой пример из моей практики. У меня когда-то был друг, который после окончания Нижегородской полицейской академии, попал на престижную службу — в РУБОП (региональное управление по борьбе с организованной преступностью. — Прим. ред.) в отдел по борьбе с экономическими преступлениями, а это — элита элит. Мы с ним в свое время много разговаривали на тему насилия, и он говорил, что пытают прежде всего дураки, которые плохо учились и не умеют работать по-другому. А он умеет работать по-другому, и рано или поздно такие, как он, придут и поменяют систему.

Так вот, через некоторое время я захожу вечером к нему на работу, слышу вопли в коридоре и спрашиваю его, как же так. И он мне объяснил: «Я обычное преступление буду раскрывать в лучшем случае месяц, потому что нужно будет заказать экспертизы, а их долго делают. А мой однокашник из той же академии, который окончил ее по блату и ни разу не открывал учебник, раскроет преступление к утру. Он разведет по кабинетам подозреваемых, которые, с его точки зрения, больше всего подходят на роль преступника. Одному пальцы в тиски зажмет, к другому ток подключит — и к утру у него все сознаются. Ему только останется определить, кто из них паровозом пойдет, кто соучастником, а кто свидетелем. Этот человек сделает карьеру и через десять лет станет полковником, а меня со своей криминалистикой вышибут в звании капитана».

Одному пальцы в тиски зажмет, к другому ток подключит — и к утру все сознаются. Останется определить, кто из них паровозом пойдет, кто соучастником, а кто свидетелем

— В каких помещениях чаще всего проходят пытки? Марем Долиева рассказывала, как ее пытали в кабинете начальника РОВД. Насколько это распространенная практика?

— Если пытки происходят в кабинете начальника, то он плохой начальник. Обычно все же пытают в служебных кабинетах оперов, о чем все в отделе знают, потому что слышно. Мимо этих кабинетов ходят следователи, которые стыдливо отворачиваются и прекрасно знают, как получаются чистосердечные признания и явки с повинной.

Я критически отношусь к идее сделать у нас в отделах опенспейсы, как в американской полиции, или понатыкать везде камеры. Некоторые считают, что тогда в нашей полиции не будут бить. Но дело ведь в людях, а не в условиях. К примеру, у полицейского нет никаких доказательств и он официально не может ни задержать, ни арестовать подозреваемого, но ему нужно, чтобы человек оговорил сам себя. Для этого он незаконно тащит человека в отдел и там бьет в своем рабочем кабинете. Неважно, пять или десять камер будет висеть, опер найдет угол, где избить человека. В полицейских участках, где часто бывают проверяющие, ОНК, журналисты и правозащитники, опера не пытают подозреваемых — они отвозят их в ближайший лесок и бьют там.

— Насколько эффективны пытки и избиения и что происходит, если человек не сознается в преступлении, которое на него хотят повесить?

— Обычно пытки всегда приводят к какому-то результату, например чистосердечному признанию. Но бывает, что человека просто отпускают из отдела. Я — живой пример. В далеком 1992 году, пока меня били и я сидел в следственном изоляторе, полицейские поймали настоящего преступника. Хотя, если бы меня еще пару раз потрепали, я бы сознался в убийстве. После того случая я понял, что правозащитная деятельность важнее, чем бизнес. Если этим не займусь я, то государство совсем оскотинится.

Москва — это зона бедствия. Здесь много и часто пытают. Следственный комитет в городе вообще не работает — только в ручном режиме.

Законы для Москвы не писаны

— В каких регионах правоохранительные органы пытают чаще всего?

— Хуже всего ситуация с пытками обстоит на Кавказе. Чечня — это эпицентр неблагополучия. Там все настолько плохо, что даже нет жалоб. Приведу пример: если в колонии куча жалоб на отсутствие в душевых кабинках резиновых ковриков и на малое количество мяса, то это хорошая колония. А если из колонии жалоб нет вообще и при этом она вся в мраморе и зеркалах, значит, все плохо. Я таких колоний знаю три, и все три были образцовыми концлагерями.

Одна из особенностей Северного Кавказа — это похищение или насильственное исчезновение. Сотрудники полиции приезжают к вам домой или выдергивают прямо из автобуса. Зачастую они не скрываются и даже представляются. Задерживают, и все — вы исчезаете. Потом через несколько дней вас находят в отделе полиции уже во всем сознавшегося. В Чечне и Кабардино-Балкарии ни разу не осудили полицейского за пытки.

— Часто ли пытают в Москве?

— Мы начали работать в столице три года назад, и я могу сказать, что Москва — это зона бедствия. Здесь много и часто пытают. Причем уровень насилия и произвола определяется еще и тем, насколько Следственный комитет эффективно расследует жалобы на пытки. В Москве СК вообще не работает — только в ручном режиме. Законы для Москвы не писаны. Для того чтобы Следственный комитет возбудил дело на должностное лицо, нужно, чтобы другое должностное лицо с большими погонами дало на это указание.

Обычно Следственный комитет отказывает в возбуждении уголовного дела против сотрудника полиции — так происходит всегда и везде. После этого наши юристы собирают доказательства, идут в суд и опровергают отказ. Потом снова отказывают, и мы снова идем в суд. В обычном российском регионе уголовное дело удается возбудить раза с пятого или шестого, а в Москве можно в суды ходить хоть 25 раз, и ничего не произойдет. Здесь со всеми документами и с кучей судебных решений нужни прийти либо к генералу полиции, либо в Генеральную прокуратуру, либо к какому-нибудь деятелю из Общественной палаты. В Москве все процедуры соблюдаются еще хуже, чем в Чечне. В Чечне хотя бы есть обратная связь: на ходатайство мы получаем отрицательный ответ, а в Москве можно написать ходатайство и никогда не получить на него ответ. Можно сходить в суд, а СК наплюет на суд.

— Велика ли вероятность, что при задержании в Москве меня будут пытать?

— Люди почему-то считают, что если они не бомжи, не имеют отношения к криминальным структурам, не оппозиционеры, не наркоманы и не ссорятся с начальством, то они находятся в абсолютной безопасности. Наша многолетняя практика показывает, что почти все жертвы пыток — это обычные люди, которые просто оказались не в том месте не в то время.

Наша многолетняя практика показывает, что почти все жертвы пыток — это обычные люди, которые просто оказались не в том месте и не в то время

В качестве примера приведу историю дедушки — заслуженного ветерана атомпрома. На старости лет он заболел и сидел как-то на остановке возле больницы с большим красным носом. Мимо проезжал патруль ППС: «О, дед, да ты у нас бухарик». Дедушка оскорбился до глубины души: «Да как вы смеете со мной так разговаривать?» Деду вломили, не отходя от кассы, скрутили и в машине еще раз дали как следует. В итоге он получил 25 тысяч рублей компенсации, но возбуждения уголовного дела мы так и не добились.

Расскажу другую историю. Однажды в выходной день военный летчик Сергей Санкин поссорился дома с женой. Она вызвала полицию. Менты ему говорят: «Майор, слушай, поехали лучше, а то у вас тут до мордобоя дойдет». По-хорошему довезли его до отдела, закрыли в камеру и сказали, что через три часа отпустят. Вскоре эти менты уехали, приехали другие и стали с ним грубо разговаривать. Он им что-то в ответ сказал. Они его избили — теперь он инвалид второй группы.

Еще один случай — шел честный работяга Александр Аношин с завода вместе с друзьями. По дороге они крепко выпили и запели песни. К ним подъехали полицейские, его выдернули, посадили в машину. Он пьян, и, наверное, были основания для его задержания и доставки в вытрезвитель. А дальше слово за слово, и его задушили полицейские. Дело было в Нижнем Новгороде. Я сейчас говорю только о делах, которые мы дотащили до суда и которыми занимались несколько лет. И таких историй очень много.

Что делать, если вы или ваши родственники подверглись полицейскому насилию, читайте здесь

— Как нужно себя вести с полицейскими, чтобы не быть подвергнутым пыткам?

— В первую очередь ведите себя грамотно. Не ведите себя как в роликах с названиями типа «Как опустить гаишника». Демонстративный троллинг с использованием правовых норм ничем хорошим не закончится — это очень рискованное развлечение. Когда вы вступаете в конфликт, не надо удивляться, что вас тащат в отдел и проявляют агрессию.

К полицейским нужно относиться так же, как вы бы хотели, чтобы они относились к вам — с презумпцией невиновности. Если вас остановил полицейский и просит показать документы, которые у вас с собой есть, — покажите. Он имеет право у вас их спросить. Если у вас нет оснований считать, что полицейский враждебно к вам настроен, не надо демонстративно снимать его на камеру или включать диктофон — вы только разозлите человека. Если вы опасаетесь сотрудника полиции, то включите диктофон незаметно в кармане.

Если чувствуете, что может начаться что-то неладное, привлекайте внимание и оставляйте следы. Если пошла кровь — измажьте ей все что можно. Если вас бьют, кричите как можно громче — вас должны увидеть и услышать не только оперативники, которые ходят по коридору, но и случайные люди. Если вас посадили в камеру административного задержания, расскажите всем, кто там сидит, о том, что вас били, потому что потом этих людей можно будет найти.

— Что делать, если меня пытали, но не осталось никаких следов и синяков?

— Во-первых, вы точно никогда не узнаете, остались следы или нет, это должен сказать специалист. Вам нужно не просто прийти в травмпункт, а организовать грамотное медицинское освидетельствование, чтобы справки можно было приобщить к материалам дела. Во-вторых, не поленитесь и пригласите хорошего адвоката, потому что далеко не каждый адвокат вообще знает, как привлечь к ответственности сотрудника полиции. Также обратитесь к правозащитникам, к друзьям в полиции или СК.

Стоит найти свидетелей. Например, человека избили во дворе девятиэтажного дома, а он говорит, что этого никто не видел. Так не бывает, нужно просто сделать то, что следователь никогда не будет делать сам, — провести поквартирный обход. В лучшем случае следователь поручит сделать обход участковому, который тоже этого делать не будет и через три дня напишет рапорт, что очевидцев не обнаружено. На самом деле свидетели точно есть, нужно просто поискать. Также нужно срочно осмотреть место происшествия — там наверняка остались следы.

Никто из коллег не бросит камень в сотрудника, которого судят за пытки. И это очень важный фактор в воспроизводстве пыток, которые они, кстати, называют не пытками, а люлями

— Часто ли пострадавшие от пыток со стороны полицейских отказываются бороться и подавать заявление?

— Каждый пятый успешный случай в нашей практике заканчивается тем, что, когда мы собираем доказательства и сотрудника привлекают как обвиняемого, полицейские предлагают потерпевшему какую-то компенсацию: снятие всех обвинений, деньги, бонусы. Потерпевший говорит: «Да, меня били, но мне сказали, что дадут не 15 лет, а восемь, и это меня устраивает». И в каждом пятом нашем успешном расследовании, несмотря на огромное количество времени, которое мы потратили на расследование, заявитель нас продает. И дело даже не в деньгах и времени, а в том, что доказать удается примерно один случай из 20 — в остальных просто невозможно собрать доказательства. Благодаря одному такому делу сотня-другая человек будет безнаказанно подвергнута пыткам.

Многие отказываются еще до начала нашей работы, потому что боятся за свою жизнь и не верят в справедливость. Череда нападений на наших сотрудников в Чечне была направлена именно на устрашение людей, с которыми мы работаем. Местные жители видели, как наших юристов избили и несколько раз подожгли среди бела дня наш офис — при толпе народу. При этом полиция следила, чтобы не дай бог с нападавшими ничего плохого не случилось. Поэтому люди рассуждают просто: «Вы не можете себя защитить — как вы защитите нас?»

Каждый месяц я получаю от десяти до 20 сообщений о пытках в Чеченской Республике, и каждый раз происходит один и тот же разговор: «Вашего сына забрали для проверки мобильного телефона. Он не появляется четвертые сутки, и, скорее всего, его пытают. В следующий раз вы его увидите на скамье подсудимых, сознавшегося в нападении на церковь или в подготовке теракта. Вы готовы обращаться к нам за помощью? Мы прямо сейчас из Центральной России готовы отправить к вам опытного адвоката, который в течение суток выяснит, что происходит с вашим сыном, и добьется с ним встречи». Но люди не соглашаются, просто на Кавказе боятся, что будут репрессированы еще и другие члены семьи. Хотя мы всегда готовы вывезти 10–15 человек в безопасное место. На нашем попечении постоянно находится несколько семей, которые живут в других регионах. В отношении некоторых из них мы также добиваемся мер применения госзащиты.

— Какие приговоры обычно выносят полицейским за пытки?

— Всегда по-разному. Могут дать пять лет, могут дать пять лет условно, а могут дать год. Но полицейских, осужденных за должностные преступления, больше никогда не возьмут на работу в органы. Несмотря на то что суд обычно устанавливает запрет на три года, их все равно не возьмут — таков внутренний приказ в МВД.

— Привлекали ли когда-нибудь к ответственности сотрудников полиции, которые знали о пытках, но не рассказали или ничего не сделали, чтобы их предотвратить?

— Я могу вспомнить лишь один такой случай — тогда дело кончилось убийством. При пытках присутствовало четверо ментов, одного назначили убийцей (причем, по-моему, не того, кого надо), а остальных судили за халатность. Суд состоялся через семь лет после убийства, поэтому сроки давности истекли, и тех трех никак не наказали.

При пытках присутствовало четверо ментов, одного назначили убийцей, а остальных судили за халатность. Суд состоялся через семь лет после убийства, поэтому сроки давности истекли, и тех трех никак не наказали

— Расскажите о самом успешном деле «Комитета против пыток».

— Мы работаем, чтобы изменить систему, чтобы в России стало меньше пыток. Мы рады помогать людям, никогда их не бросаем и даже опекаем годами, но работаем мы не для них, а для всех, у кого есть риск оказаться жертвой пыток. У нас даже полковники из МВД (например, Захарченко), когда оказываются под арестом, заявляют, что боятся пыток.

Наверное, наше самое успешное дело — это первое и самое известное дело «Комитета против пыток», дело Михеева. Мне рассказывали про истерику Нургалиева (заместитель секретаря Совета безопасности, экс-министр внутренних дел РФ — Прим. ред.) на совещании по результатам этого дела. Это было первое решение Европейского суда по пыткам в полиции. До решения Михеев 23 раза обращался в суд с жалобой на то, что Следственный комитет отказывается проводить расследование. И 23 раза суд удовлетворял жалобу. СК говорил: «Хорошо, еще раз проверим». И через месяц говорил, что не будет возбуждать уголовное дело. Это продолжалось восемь лет, пока мы не выложили все документы страсбургским судьям на стол. С тех пор прошло 20 лет, и несколько месяцев назад я положил на стол омбудсмену Москальковой доклад с десятком дел, аналогичных делу Михеева. За 20 лет ничего не изменилось.

Кстати, в качестве мер общего характера после решения Европейского суда на кабинете третьего этажа, откуда Михеев выбросился из окна после пыток, поставили решетку. Следователь, который вел это дело, сказал ментам: «Если бы у вас стояла решетка, он бы не выбросился из окна и не было бы никакого скандала». То есть для них ЧП — это то, что человек выбросился из окна. А то, что человек, который не совершал преступления, под пытками оговорил себя, признался в убийстве, — это не ЧП.

сообщений о нарушении прав человека

дел в производстве

67 643 608 рублей

незаконных решений отменено

жалоб направлено в Европейский суд по правам человека

Статистика «Комитета против пыток»

— Почему Следственный комитет часто отказывается привлекать полицию к ответственности?

— Нынешней власти нужна полиция и Следственный комитет, которые работают в ручном режиме. Страна большая, а рук не хватает. А если они будут работать по правилам и по закону — значит, над ними потеряют власть. Тогда уже нельзя будет сказать, какого губернатора сажать, а какого нет. Появится риск, что посадят тебя и твоего друга. Никто не хочет, чтобы у нас все было по закону. Рядовые граждане, кстати, тоже.

У нас следователь, прежде чем возбудить уголовное дело, прямо говорит: «Я дело-то возбужу, а вдруг начальство мне скажет по-другому — тогда дело придется прекращать. А возбудить дело и прекратить его — это ЧП, потому что с точки зрения высокого кремлевского начальства много возбужденных и прекращенных дел — это признак коррупции. Якобы мы с кого-то вымогаем деньги. Тогда нас приедут проверять. А проверять будут не только это дело, но и другие. И кому это надо?»

— Почему в других странах, в том числе странах бывшего СССР, когда в новостях появляется информация о пытках в полиции, тысячи людей выходят на улицы и добиваются отставки чиновников, а в России мы не видим подобного резонанса?

— В нашем обществе тоже есть резонанс, просто власть научилась правильно с ним работать. Навальный выводит миллионы человек в сотне городов России, но сюжеты об этом не показывает ни один телеканал, кроме «Дождя». Наши чиновники научились манипулировать общественным мнением так, как еще никто не умел в истории человечества.

— Вам не страшно заниматься своей работой?

— Наверное, я уже это говорил, но скажу еще раз. Когда-то, еще не будучи никаким правозащитником, я прочел «1984» Оруэлла и испугался. Я понял, что не хочу жить в таком мире. Я предпочитаю получить пулю на баррикаде или молотком по затылку в подъезде, чем жить в такой реальности. Мы сейчас как никогда близко находимся к этому обществу. Оказаться в нем я боюсь. Все остальное — нет.

— Часто ли вам угрожают?

— Не скажу, что часто, но порой пишут какую-то херню в интернете. У меня-то указан адрес, место работы, телефон — про меня все известно, а они даже боятся себя назвать. Но я к таким угрозам не отношусь серьезно, думаю, их пишут 14-летние подростки или девочки, которые зарабатывают себе на губную помаду на «фабрике троллей».

С другой стороны, многие мои коллеги действительно заплатили жизнью за свою деятельность, которая вряд ли была более радикальная и успешная, чем моя. И, наверное, может найтись какой-нибудь отморозок, который застрелит меня где-нибудь в подъезде. Но я не настолько молодой человек, чтобы сильно бояться смерти. С другой стороны, это все издержки профессии.

«Пылающий»: Фолкнер по-корейски

Кинообозрение с Андреем Загданским

Александр Генис: Накануне объявления номинаций на «Оскара» (о них мы узнаем 22 января) ведущий «Кинообозрения Американского часа» Андрей Загданский расскажет о фильме, представляющем Южную Корею.

Андрей Загданский: Одной из самых ярких американских премьер Нью-Йоркского кинофестиваля стал, по общему признанию критиков, фильм корейского режиссера Чхан дон Ли “Пылающий». Фильм собирает пусть и небольшие залы, но верные залы, скажем, в Линкольн-центре. Там «своя», проверенная нью-йоркская кинопублика – изощренная, космополитическая, интересующаяся мировым кинематографом.

Фильм, бесспорно, стоит того – картина смотрится как триллер: напряженная, плотная и главное – удивляющая. У фильма очень любопытная литературная предыстория, и я хотел бы сказать об этом несколько слов.

В титрах сказано, что фильм поставлен по рассказу Харуки Маруками «Сжечь сарай», который в свою очередь частично опирается на рассказ Уильяма Фолкнера «Поджигатель». Последнее в титрах, кстати, не указано. А это важно. Сам Харуки Мураками писал о том, что опирался на рассказ американского гения.
«Поджигатель» – первое повествование (по хронологии, приквел) в трилогии о Сноупсах. В коротком рассказе – главный герой мальчик Сарти, сын наемного сельскохозяйственного рабочего Абнера. Абнер, движимый классовой завистью и иррациональной страстью, поджигает сарай богатого плантатора, который его нанял на работу. Мальчик, сгорая от ужаса, жалости и стыда за отца, хотел бы его остановить, но фактически становится причиной гибели отца.

Рассказ страниц десять, не больше. Тот, кто прочел или перечитает его после этой передачи, – не забудет эти десять страниц никогда.

Александр Генис: История Сноупсов сыграла огромную роль для читателей в России. Потому что благодаря классовому моменту, о котором вы упомянули, трилогия «Деревушка”, “Город”, “Особняк» стали главными книгами Фолкнера в СССР, в каждой библиотеке стояли. Когда я был мальчиком в школе, на меня произвели гигантское впечатление, только потом мы узнали шедевры Фолкнера – «Шум и ярость», «Свет в августе». Но трилогия про Сноупсов считалась достаточно разоблачительной, чтобы ее печатать в Советском Союзе. Таким образом, Фолкнер попал к советскому читателю пропущенный через всю ту же марксистскую призму, к которой, конечно, сам Фолкнер не имел никакого отношения.

Андрей Загданский: Это они приняли за классовый пропуск. Между прочим, читая этот рассказ, там есть эти классовые обертона, но они вторичны по сравнению с иррациональной страстью безумного характера. Вот это и есть Фолкнер.

Итак, возвращаясь к нашему фильму. Мураками берет эту страсть к поджиганию и, значительно опустив температуру повествования, превращает ее в иррациональную загадку одного из своих персонажей. Есть поджог, но нет мести. Нет, кстати, и страсти, скорее намек на страсть. Есть в рассказе любовный треугольник, но никак не ощущается конфликт. Скорее подразумевается, но где-то на втором плане. Мураками любит неопределенность, недосказанность.
Один из героев в этом треугольнике – таинственный и богатый человек лет тридцати, после выпитого пива и выкуренной марихуаны признается своему сопернику и собеседнику, автору повествования, что он любит сжигать заброшенные сараи. Примерно раз в два месяца. Да, это криминально, но он сжигает только ненужные, заброшенные сараи. Он и сейчас ищет подходящий сарай поблизости от дома автора.
Ключ к рассказу следует искать у героини – молодой девушки, которая, кажется, нравится обоим мужчинам. Она ходит в школу пантомимы, и может показать, как поедает тарелку, полную сочных и терпких мандаринов. Но тарелки на самом деле нет. Нет и мандаринов. Девушка делает все абсолютно убедительно, потому что сама верит в то, что есть и тарелка, и мандарины.

Здесь ключевой вопрос: что есть реальность, что нет, что есть воображение, что подлинное? Поджигает ли тот загадочный персонаж сараи на самом деле или это фантомный акт пантомимы, как и поедание мандаринов?

Или за сгоревшим или несгоревшим сараем мы должны видеть что-то иное? И почему в конце рассказа куда-то пропадает девушка?

Александр Генис: Это очень напоминает все сочинения Мураками, которые построены на неопределенности. Меня это по-своему раздражает, потому что ты читаешь, читаешь, читаешь, в конце концов ничего нет. Я понимаю, что он учился у Кафки, у него одна из книг и называется “Кафка на пляже”. Но это главная его фишка, благодаря которой он вот-вот получит Нобелевскую премию.

Андрей Загданский: Все то, что я рассказал сейчас, очень важно для понимания фильма Чхан дон Ли, который, и это тоже немаловажно, начинал свою творческую жизнь как успешный писатель и начал ставить фильмы только после сорока лет, то есть у него литературный опыт.

Его «Пылающий» – это третий отскок камня от поверхности воды. Первый отскок, да и сам бросок, принадлежат Фолкнеру. Второй Мураками и теперь Чхан дон Ли.

В фильме у Чхан дон Ли тоже треугольник. Молодая красивая девушка, которая тоже мечтает о путешествиях – как у Мураками, и тоже, как у Мураками, занимается пантомимой.
У нее есть богатый любовник и бедный любовник, который окончил колледж, но никак не может найти ни работу, ни место в жизни. Бедный любовник – его зовут Джон Су – изучал в колледже литературу, точнее creative writing, писательское мастерство. И на вопрос, кто твой любимый
писатель, отвечает:

– Уильям Фолкнер. Когда я его читаю его истории, я читаю о себе.

Этого у Мураками нет – ссылка на Фолкнера появляется у Чхан дон Ли. И это ключевая подсказка в фильме.

И есть еще одна подсказка: все трое на кухне у нашего богатого героя, его зовут Бен. Бен собирается приготовить ужин и признается девушке, что любит готовить для себя и потом подавать приготовленное блюдо себе же как жертвоприношение.

– Почему жертвоприношение? – спрашивает женщина.
– Ну, это метафора, – улыбается Бен.

– А что такое метафора? – спрашивает наивная девушка.
– Вот спроси у него, он точно знает.

Джон Су наверняка знает, что такое метафора, как я уже говорил, он окончил литературный колледж, но его ответа мы не услышим. И здесь почти программное заявление автора, который, вероятно, не хотел бы, чтобы его фильм воспринимался как метафора сегодняшней Кореи.
Вместо ответа Джон Су, который впервые в доме своего соперника, спрашивает:

– А где здесь туалет?

Александр Генис: Я очень хорошо понимаю автора. Потому что когда все сводится к метафоре, то можно фильм не ставить, потому что метафору можно объяснить и пересказать, а хорошее кино пересказать нельзя.

Андрей Загданский: Сценарий фильма – литературная основа Чхан дон Ли, опирающаяся на рассказ Мураками, но он шире оригинала. Автор находит новые сюжетные линии и повороты. Многие из них, в особенности мистический кот, который, как и мандарины, то ли есть у героини, то ли нет, становятся ключевой завязкой фильма. Это очень хорошо придумано. Ничего не пересказываю, все должны пойти посмотреть.

Один эпизод, который дословно, в диалоге, очень похож на сцену у Мураками, – все трое героев пьют вино и курят марихуану, – в режиссерской интерпретации Чхан дон Ли превращается в визуальную кульминацию фильма.
Все трое выпили, покурили марихуану и смотрят на закат солнца. Женщина встает и начинает танцевать. Мы почти не видим ее лица, скорее силуэт. Она снимает блузу, мы видим обнаженную грудь и распущенные волосы.
Бен включает радио в машине, и звучит Майлз Девис, та же или почти та же мелодия, что и в «Лифте на эшафот» Луи Маля, когда Жанна Моро ждет возвращения любовника и бродит в отчаянии по улицам ночного Парижа.

И так же, как у Луи Маля, в женской красоте и в женском эротизме, да и в музыке таится угроза, убийство, смерть. Замечательно, просто украшение фильма.

Андрей Загданский: Есть в фильме и важный сюжетный возврат к оригиналу Фолкнера.
Так же, как и Сарти у Фолкнера, бедный любовник Джон Су страдает из-за несдержанного темперамента отца, который избил соседа и попал под суд, но не хочет извиниться перед человеком, которому нанес физическое увечье. То есть Чхан дон Ли экранизирует рассказ Мураками, но не упускает из повествования Фолкнера. И это очень важно.

Как я уже сказал, Чхан дон Ли придает персонажам Мураками новое развитие. Там, где у Мураками неопределенность и право читателя на множество интерпретаций – было или не было, Чхан дон Ли находит новый драматический финал. И если угодно, возвращает нас к первому отскоку камня – к Фолкнеру. У Фолкнера отцом героя движет классовая и/или иррациональная ненависть. Поджигание сарая – это и классовая ненависть, и безумие пиромана, и ненависть к самому себе, и еще что-то иррациональное, не называемое даже каким-то одним словом.

Вот это изначальное «фолкнеровское» безумие Чхан дон Ли возвращает в свою версию рассказа Мураками. То есть он разворачивает холодного неопределенного Мураками к определенному безумному Фолкнеру.
Фильм заканчивается удивительным и безупречным кинематографическим шоком, ударом, который, кажется, сам автор не позволяет нам воспринимать как метафору современного корейского общества, а просто как историю, как ее завершение.
Но есть и поворот, может быть, и эта определенность мнимая, и может быть все то, что мы видим на экране, – это финал того самого рассказа, который напишет наш бедный любовник Джон Су.

Александр Генис: Андрей, мы вступили в «оскаровский» сезон. Какие перспективы у фильма?

Андрей Загданский: Картина представлена на «Оскар» в категории «Лучший иностранный фильм». И, на мой взгляд, имеет все шансы войти в короткий список. В картине есть длинноты, есть лишние сцены, но несмотря на эти придирки, это очень яркий, очень талантливый, очень напряженный и большой фильм, о котором мы наверняка еще услышим.

Читайте так же:

  • Реклама на крыше как называется Виды рекламы виды рекламы по месту и способу размещения; виды рекламы в зависимости от цели рекламы; виды рекламы по масштабности и объекту воздействия: ATL и BTL; В зависимости от […]
  • Как называется кач Анализы на выявление ВПЧ: типы, особенности исследований и расшифровка результатов Бородавка, или папиллома, — это не только косметический недостаток. Эти новообразования могут быть […]
  • Мазок на гонорею как называется Когда назначается и что показывает исследование мазка у женщин Мазок на заболевания урогенитальной сферы — один из самых распространенных и информативных методов анализа в современной […]
  • Как называется историческое изменение в морфемном Как называется историческое изменение в морфемном ИСТОРИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В МОРФЕМНОЙ СТРУКТУРЕ СЛОВА Виды исторических изменений в морфемной структуре слова На каждом синхронном срезе […]
  • Как называется драка на палках БОЕВЫЕ ИСКУССТВА ФИЛИППИН Соло Бастон, Добле Бастон, Сибат – филиппинский бой на палках Бой на палках – это наиболее известный аспект филиппинских боевых искусств, можно сказать, их […]
  • Одежда казака как называется Одежда казака как называется Говоря об одежде терских казаков, думаю, что следует разделить ее на форменную (используется казаком на службе) и одежду домашнюю (которую казак носит дома). В […]

Leave a Reply

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *