Генон о традиции

Генон о традиции

Мы уже неоднократно указывали на странное и ставшее практически привычным для современных людей смешение традиции и обычая. Действительно, наши современники охотно называют «традицией» разного рода вещи, которые в реальности являются лишь простыми обычаями, нередко совершенно незначительными и порой придуманными совсем недавно. Кто угодно может учредить какой-нибудь профанический праздник, и этого вполне достаточно, чтобы спустя несколько лет его начали называть «традиционным». Это языковое злоупотребление очевидно является следствием невежества современных людей по отношению ко всему тому, чем является традиция в подлинном смысле этого слова. Однако, здесь можно усмотреть и проявление духа «подделки»: там, где традиции больше нет, ее сознательно или бессознательно пытаются подменить чем-то пародийным для того, чтобы хотя бы внешне заполнить эту очевидную пустоту. Причем было бы недостаточным сказать, будто обычай отличается от традиции — на самом деле он является ее прямой противоположностью и опорой антитрадиционного духа.

Прежде всего, необходимо четко понять следующее: все относящееся к традиции с необходимостью содержит в себе «сверх-человеческий» («supra-humain») элемент. Обычай же, напротив, является чем-то сугубо человеческим, либо вследствие вырождения, либо уже по самому своему происхождению. Эти два случая следует различать: в первом речь идет о тех вещах, которые некогда могли обладать глубоким смыслом и иногда даже носить подлинно ритуальный характер, но утратили его вследствие потери внутренней связи с традиционным целым, превратившись в «мертвую букву» и «суеверие» в точном смысле этого слова. Никто более не способен понять их смысла, и кроме того они легко поддаются искажению и смешению с чуждыми элементами, рожденными индивидуальной или коллективной фантазией. Как правило, это случается с теми обычаями, исток которых невозможно точно определить. Самое меньшее, что здесь можно сказать, это знак утраты традиционного духа — довольно серьезный симптом, но все же не представляющий собой препятствие этому духу как таковое. Однако здесь уже кроется двойная опасность: с одной стороны, люди начинают совершать ритуальные действия в силу простой привычки, то есть чисто машинально, без достойных оснований и эта «пассивная» позиция предрасполагает их к принятию разного рода «внушений» безо всякого их осмысления. С другой стороны, противники традиции, указывая на эти машинальные действия, не упускают случая представить традицию вообще как нечто смехотворное, так что эта путаница, которая не всегда невольна, используется как серьезное препятствие для всякой возможности восстановления традиционного духа.

Во втором случае можно говорить непосредственно о «подделке». Обычаи, о которых здесь идет речь, несмотря ни на что, все же еще являются остатками того, что некогда имело традиционный характер — и потому они не создают впечатления чего-то совершенно профанического. Но на финальной стадии вырождения их нетрудно подменить другими, уже чисто вымышленными обычаями. Это происходит тем легче, если люди уже привыкли совершать бессмысленные машинальные действия — здесь и вторгается только что упомянутое нами «внушение». Когда люди перестают исполнять традиционные обряды, они все же чувствуют, что в жизни чего-то не хватает и испытывают бессознательную нужду в их возвращении. Пользуясь ею, их подменяют всевозможными «псевдо-обрядами», навязывая их по любому удобному поводу. Эта симуляция обрядов иной раз заходит так далеко, что в них не сложно распознать формальное и плохо скрытое намерение установить своего рода «контр-традицию». На том же уровне находятся и другие вещи, которые, несмотря на свой якобы безобидный характер, в действительности далеко не являются таковыми: мы имеем в виду обычаи, которые затрагивают скорее жизнь каждого отдельного индивида, нежели всего общества. Они также предназначены для подавления всякой полноценной ритуальной или традиционной деятельности, подменяя ее переходящей в самую настоящую одержимость заботой о множестве совершенно незначительных, если не полностью нелепых вещей, сама «мелочность» которых становится богатым вкладом в уничтожение всякой интеллектуальности.

Этот разлагающий характер обычая сегодня можно непосредственно наблюдать в восточных странах, поскольку на Западе уже давно была пройдена та стадия, на которой хотя бы допускалась мысль о том, что любая человеческая деятельность может иметь традиционный характер. Именно там, где понятие «обычной жизни» в ее профаническом смысле еще не обрело всеобщего характера, можно легче уловить то, как обретает свою форму эта подмена традиции обычаем. Речь здесь идет о ментальности, которая, по крайней мере на данный момент, присуща еще не большинству восточных людей, но тем, кого равным образом можно назвать «осовременившимися» или «вестернизированными», так как оба эти слова по сути означают одно и то же. Если некто в своих действиях руководствуется тем, что «таков обычай», можно с уверенностью сказать, что мы имеем дело с индивидом, оторванным от своей традиции и утратившим способность к ее пониманию. Он перестает исполнять основные обряды с пониманием их сущности, а если и продолжает соблюдать некоторые второстепенные «правила», то делает это исключительно «по обычаю» и по чисто человеческим причинам, среди которых забота о «мнении окружающих» обычно занимает главенствующее место. Такой человек поглощен тщательным соблюдением множества тех надуманных обычаев, о которых мы только что говорили, хотя они ничем не отличаются от тех мелочей, из которых состоят обывательские «светские манеры» современных западных людей, сводящиеся к чистой имитации.

Самое показательное в таких чисто профанических обычаях как на Востоке, так и на Западе — именно эта их невероятная «мелочность». Создается впечатление, что единственной их целью является привлечь внимание уже не только к полностью внешним и лишенным всякого значения вещам, но скорее даже к деталям этих вещей, к наиболее обыденному и ограниченному в них, что становится лучшим из возможных средств для того, чтобы вызвать у тех, кто им подчиняется, настоящую интеллектуальную атрофию, наиболее законченный пример которой на Западе выражен в так называемой «светской» ментальности. Те, для кого заботы подобного рода становятся господствующими, уже не способны помыслить какую-либо реальность более глубокого порядка — здесь возникает столь очевидная несовместимость, что настаивать на этом далее не имеет смысла. Такие люди оказываются отныне запертыми в круге «обычной жизни», сотканной из плотной ткани внешних видимостей, в которые погружена абсолютно вся их умственная деятельность. Можно сказать, что для них мир утратил всю свою «прозрачность», поскольку они не способны более разглядеть знак или выражение высших истин, и даже, если завести с ними речь о внутреннем смысле вещей, они не только не поймут, но тотчас начнут спрашивать себя, что могут подумать или сказать о них им подобные, если каким-то невероятным образом они дойдут до принятия этой точки зрения и тем более, станут сообразовывать с нею свою жизнь!

Именно этот страх перед «мнением окружающих», более чем что-либо другое позволяет обычаю обрести такую силу и характер настоящей одержимости. Человек в принципе не способен действовать без мотива, легитимного или иллегитимного, но когда, как в данном случае, никакого действительно ценного мотива быть просто не может, поскольку речь идет о действиях, поистине не имеющих никакого значения, то он и сам скатывается на столь же случайный и лишенный всякого смысла уровень этих действий. И для этого вовсе не обязательно, чтобы «мнение окружающих» относительно рассматриваемых обычаев уже сложилось и стало массовым. Достаточно, чтобы они воцарились среди узкого круга и поначалу исключительно в виде простой «моды» — затем эти обычаи, укоренившись просто потому, что их соблюдение считается важным или «престижным», постепенно распространяются, и то, что было мнением лишь немногих, в конечном счете становится чем-то «общепринятым» и так называемым «общественным мнением». Можно сказать, что уважение к обычаю как таковому по сути своей является ничем иным как уважением к человеческой глупости , так как именно она и выражается в этом поклонении «мнению окружающих». Кроме того «вести себя как все» (еще одно выражение, обычно используемое по этому поводу и для многих похоже ставшее достаточным основанием для всех их действий) значит неизбежно уподобиться обывателю и стараться ничем от него не отличаться. Сложно, конечно, представить себе нечто более низкое и противоречащее традиционной позиции, следуя которой каждый должен постоянно стремиться подняться выше в соответствии со своими возможностями вместо того, чтобы опускаться до подобного рода интеллектуального небытия, которое характеризует жизнь, целиком поглощенную соблюдением самых нелепых обычаев в детском страхе получить неблагоприятную оценку от первых встречных, то есть говоря конкретно от дураков и невежд.

В странах арабской традиции говорят, что в самые древние времена люди различались между собой знанием; затем стали учитывать происхождение и родовитость; еще позднее признаком превосходства стали считать богатство; наконец, в последние времена, людей судят исключительно по их внешней видимости. Легко понять, что это точное описание последовательного преобладания, в нисходящем порядке, точек зрения четырех каст, или, если угодно, соответствующей им природы. А поскольку обычай бесспорно принадлежит к области чисто внешних видимостей, за которыми ничего нет, то соблюдать его из страха перед «мнением окружающих», то есть видимостью как таковой, это извечный удел последней касты — шудр .

Имя выдающегося философа-традиционалиста Рене Генона хорошо известно тем, кто интересуется различными духовными практиками, существующими у разных народов мира. Удивителен путь, который проделал французский философ: от интереса к оккультизму и эзотерике — до принятия ислама как «истины в последней инстанции».

Рене Генон родился в семье архитектора в городе Блуа. С ранней юности проявлял интерес к математике и философии. Еще обучаясь на математическом отделении колледжа Роллена в Париже в 1904 году, он начал проявлять интерес к оккультизму, гностицизму. Внимательно изучая неоспиритуализм изнутри, он пришел к выводу, что это есть не что иное, как попытка исказить истинное знание и привести его в соответствие с суетливыми запросами современности. Генон убедился в профаническом характере популярных тогда оккультных центров и лож масоно-мартинистского толка, после чего решительно порвал со спиритуалистами. Через все его работы проходит мысль о том, что на деле вся деятельность спиритуалистов не более чем искажение истинного знания. «. Магия представляет серьезную опасность для людей современного Запада; первой из них является тенденция приписывать чрезмерное значение всему, что носит характер «феноменов», — о чем, кстати, свидетельствует и импульс, данный ими развитию экспериментальных наук; если люди Запада так легко дали соблазнить себя магией и в такой мере заблуждаются относительно ее реального значения, то это потому, что она также является экспериментальной наукой, хотя и отличной, разумеется, от тех, что известны под этим названием университетской науке. … Именно так рассматривается магия во всех восточных цивилизациях; факт ее существования не приходится оспаривать, но она там далеко не в чести, как нередко воображают люди Запада, которые столь охотно приписывают другим свои собственные склонности и концепции («Заметки об инициации», изд. 1946)

В 1912 году Генон принял ислам и выбрал себе арабское имя — Абд-аль-Вахид Яхья. Исследователи жизни и творчества Генона объясняют этот шаг тем, что он видел в исламе самую доступную на тот момент форму Божественного Откровения. Почему же, будучи по рождению католиком, Генон принял ислам? «…Несмотря на свое инициатическое происхождение, христианство в настоящий момент является исключительно религией, т.е. традицией сугубо экзотерического уровня, и, следовательно, оно не несет в себе никаких иных возможностей, кроме возможностей, свойственных всякому экзотеризму. Само оно и не претендует ни на что большее, так как его задачей является лишь обеспечения “спасения”. Естественно, соответствующая инициация может накладываться на эту традицию, и более того, в нормальном случае, она должна накладываться, так как воистину полноценная традиция всегда имеет два уровня — эзотерический и экзотерический. Но на современном западе такая форма инициатического христианства более не существует». («Христианство и инициация», изд.1954)

В этом же 1912 году Генон женится на Берте Лури, которая стала его верной спутницей и помощницей, редактируя его рукописи.

В 1927 Генон впервые посещает Алжир, где преподает философию в городе Сетиф и изучает арабский язык. В 1928 году он возвращается во Францию и несколько лет читает лекции по философии в своем родном городе Блуа. В этот период он пишет такие работы как “Восток и Запад”, “Кризис современного мира”, “Король Мира”, “Духовное владычество и мирская власть». Ключевой работой этого периода можно назвать «Кризис современного мира», в которой Генон подробно разбирает весь процесс трансформации цивилизации Запада от вполне традиционного общества, каким она являлась в Средние века, до общества, противостоящего любому импульсу Традиции, свидетелями чего мы являемся в настоящее время. «Когда утверждают, что современный мир находится в состоянии кризиса, под этим обычно имеют в виду, что он достиг критической стадии своего развития, и что неизбежна его тотальная трансформация.

Такая трансформация, в свою очередь, предполагает радикальное изменение всего хода его развития, должное с необходимостью рано или поздно произойти, хотя и неизвестно, случится ли это по воле людей или помимо нее, внезапно или более или менее постепенно, в результате катастрофы или без нее…В настоящее время очевидно, что кризис приближается к своей развязке, и это предельно усугубляет ненормальность того положения дел, которое существует уже в течении нескольких столетий, но последствия которого никогда еще не были столь чудовищны и откровенны, как сегодня.

По этой причине ускоряется и последовательность разворачивающихся событий, и очевидно, что все это может продлиться еще какое-то время, но все же отнюдь не до бесконечности. И даже если не знать точного временного предела, трудно отделаться от ощущения, что все это будет продолжаться не так уж и долго. Возрождение и Реформация — первые результаты, ставшие возможными только благодаря предшествующему упадку. Отнюдь не являясь реставрацией нормального порядка вещей, они, напротив, ознаменовали собой еще более глубокое падение, окончательно закрепившее полный разрыв с Традиционным Духом: Возрождение воплотило в себе этот разрыв в сфере искусств и наук, Реформация — в области самой религии, хотя это та сфера, в которой подобное явление противоестественно в высшей степени…» Бездушной цивилизации Запада Генон противопоставляет Восток в самом широком смысле слова: «Различие и даже противоположность между цивилизациями Востока и Запада основаны на том, что всем восточным цивилизациям присущи определенные общие черты, позволяющие рассматривать их как цивилизации традиционные; в случае же западной цивилизации эти черты отсутствуют… Следует добавить, что во многих отношениях Исламскую цивилизацию следует рассматривать как промежуточную между восточной и западной; особенно много общих черт она имела со средневековой Христианской цивилизацией Запада. Однако, если сопоставить ее с современным Западом, мы увидим, что она так же противостоит ему, как все собственно восточные цивилизации, к которым, согласно нашей точке зрения, она и должна быть отнесена». (“Кризис современного мира”, изд.1927)

15 января 1928 года умирает первая жена Генона Берта Лури, а 5 марта 1930-го года Генон отправляется в Каир, как он предполагал сначала на некоторое время, но получилось так, что Египет стал для него второй родиной, где он прожил конца своих дней. В 1934 году Генон, (он же Абдуль-Вахид Йахья) женится на дочери египетского шейха Мухаммада Ибрагима. Он ведет жизнь традиционного мусульманина, практикует зикр – поминание Бога. Именно в Египте его интеллектуальные поиски приобретают присущую им теперь фундаментальную законченность. К этому периоду относятся работы “Множественные состояния бытия”, “Символизм креста”, “Царство количества и знаки времени”, “Великая триада” и другие. Среди этих работ книга особо выделяется книга “Символы священной науки”. Это сборник статей написанных в промежутке с 1926 по 1950 год в различных журналах, публиковавших материалы по духовной тематике. В них Генон рассматривает с разных сторон понятие символа, который по сути своей связывает вещь и ее сущность.

«Излагая метафизический принцип “науки о буквах” (на арабском языке, Ilmul-Huruf), Сейид Мохииддин Ибн аль-Араби в Аль-Футухатуль-Маккия рассматривает вселенную как символизируемую книгой… Буквы в этой книге все единовременно и нераздельно начертаны “божественным пером” (El-Qalamul-Ilahi); эти “трансцедентные письмена” суть вечные сущности или божественные идеи…Эти же самые “трансцендентные письмена”, они же — и все творения, будучи вначале сгущены в божественном всеведении, затем, божественным дыханием, перенесены на нижние уровни, составили и сформировали, образовали проявленную Вселенную». (“Символы священной науки”, изд.1931)

В 1948 году Генон получил египетское гражданство, а 7 января 1951 подошел конец его земной жизни. Последними его словами стали слова Шахады.

В Европе взгляды Генона нашли множество сторонников и последователей, в среде интеллектуальной элиты Запада.

Среди его последователей и прямых учеников наиболее известны Мишель Вальзан, Фритьоф Шуон, Титус Букхардт, Гвидо ди Джорджа, Юлиус Эвола, Марко Паллис, Рене Алляр, Андре Про, Пробст-Бирабэн. Он оказал влияние на таких философов и исследователей Востока, как М.Элиаде, А.Корбен, Ж.Дюмезиль и Шарль Моррас, Леон Доде, Юлиус Эвола А.Жид, А.Бретон, Рене Домаль.

Наследие Генона велико и многогранно и раскрыть все его составляющие в краткой статье невозможно. Тем не менее представляется возможным в качестве некоей квинтэссенции его взглядов привести строки из его работы, которую он так и назвал «Et-Tawhid» (изд.1930). Учитывая, что она обращена к его последователям на Западе (здесь под Западом понимается в самом широком смысле слова европейская цивилизация, распространившая свое влияние в той или иной степени на весь мир) Генон приводит в ней аналогии, которые должны им помочь понять суть того, о чем идет речь, действуя строго в рамках традиции суфийских учителей, объяснявших высшие истины с помощью простых аналогий: «…В самом деле, когда речь заходит о Единстве, изглаживается всякое разнообразие, и только когда нисходят до множественности, обнаруживаются формальные различия: тогда самих способов выражения — не меньше, чем соотносящихся с ними вещей, и эти способы могут претерпевать бесчисленные изменения в зависимости от обстоятельств места и времени. Однако “доктрина Единства единственна” (согласно арабской формуле: Et-Tawhidu wahidun), то есть она одна и та же всегда и везде, неизменна, как и сам Принцип, независима от множественности и преобразований, которые способны затронуть лишь приложения случайного порядка.

С другой стороны, следует заметить, по-прежнему рассматривая настоящее положение вещей, что западным, а еще точнее, северным, народам, кажется, наиболее трудно понять доктрину Единства, тем паче, что они более чем все остальные, озабочены изменением и множественностью…В самом деле: в северных краях, где солнечный свет слаб, где часто пасмурно, вещи представляются, так сказать, имеющими одинаковое значение, — и в этом свете попросту утверждается их индивидуальное существование, за которым как будто ничего нет; так, даже в повседневной жизни, люди, поистине, видят только множественность. Но все обстоит совершенно иначе в тех странах, где сияющее солнце, если так можно выразиться, вбирает в себя все вещи, так что те исчезают, как исчезает множественность перед лицом Единства; исчезает не потому, что перестает существовать в согласии с собственным способом, но потому, что это существование, строго говоря, — ничто по сравнению с Принципом.

Таким образом, Единство становится, в некотором роде, ощутимым… Здесь солнце не может не утверждаться как характернейший символ Единого Принципа (Allahu Ahad), который есть необходимое Бытие, единственный Самодостаточный в Своей абсолютной полноте (Allahu As-Samad), и от которого целиком зависит существование и содержание всего на свете, всех вещей, которые вне Его были бы ничем».

Генон и Мизулина в баре: почему традиционных ценностей не существует

Этим текстом «Сноб» открывает серию материалов «Оскорбление чувств» об идеологиях, заполняющих собой интеллектуальный и политический вакуум, который остался на месте СССР. Христиане-экзорцисты, радикальные националисты, герои Новороссии, БОРН, казачьи дружины, новые россияне и другие. В первом тексте разбираем сущность традиционных ценностей

Поделиться:

Заходят Авраам, Елена Мизулина и философ Рене Генон в бар.

На самом деле, конечно, не заходят, и не только потому, что это невозможно технически, но и потому, что, встреться эти люди за напитком-двумя, они не смогли бы прийти к единому мнению ни по одному вопросу и подрались бы. Но при этом у них есть нечто, что объединяет их прочнее любых дружеских уз — именно из-за них в русской жизни появились так называемые Традиционные Ценности. Буйная смесь либерализма, коммунизма, сакрального знания о Гиперборее, фашизма и еще черт знает чего.

Эти два простых слова незаметно проникли в нашу действительность и, превратившись во вполне конкретные законы и неписаные правила, так и не обрели никакого внятного определения — ни юридического, ни философского, ни политического. Что такое традиционные ценности? Каждый даст на это свой, совершенно уникальный ответ. Традиционные ценности похожи на архитектуру лужковской Москвы, которая, пытаясь мимикрировать то под один стиль, то под другой, в итоге становится чем-то новым, очень эклектичным, довольно уродливым и — как бы дико это ни звучало применительно к идеологии, апеллирующей к традиции, — глубоко постмодернистским по своей сути.

Традиционные ценности, очевидно, не вытекают ни из одной из великих идеологий XX века. Это не либерализм, не коммунизм, не фашизм и даже не консерватизм. Они, будучи мутантом, составленным из кусочков буквально всех этих — и не только этих — течений европейской мысли, как-то незаметно стали чуть ли не основной идеей, вокруг которой построено законодательство, внешняя политика и духовная жизнь России. Кажется, это уникальный пример идеологии, которая лишена хоть какого-то стройного объяснения, теоретических текстов, рецептов по практическому применению и всех других атрибутов любого философского течения. Как это вышло и из каких именно деталек собран этот конструктор?

Идеологический монстр Франкенштейна

«Традиционные ценности — это идеологема, с помощью которой можно манипулировать общественным мнением, аргументируя разные формы консервативной реакции, охранительные и репрессивные меры, которые могут исходить как от власти, так и от альтернативных ей агентов влияния, — говорит “Снобу” Ян Левченко, профессор Школы культурологии факультета гуманитарных наук ВШЭ. — Никакой другой позитивной задачи у понятия «традиционные ценности» нет».

Однако, даже если так, должны же традиционные ценности означать хоть что-то. «Представьте, что вы снимаете квартиру, и ваш договор подошел к концу, — говорит Кирилл Мартынов, доцент Школы философии факультета гуманитарных наук ВШЭ. — Вы лезете в кладовку, находите там швабру, старые консервы, сломанный стул и еще какие-то вещи. Вы все это берете и пытаетесь этим забаррикадировать входную дверь, чтобы не допустить внутрь хозяина и полицию, то есть, в случае защитников традиционных ценностей, не допустить изменений, в первую очередь политических. Кого можно считать автором этой конструкции? Вы, конечно, приложили к ней руку, однако швабра, консервы и стул являются полноправными соавторами. Современный российский традиционализм именно из таких обрывков и состоит».

Можно было бы предположить, что современная консервативная мысль связана с традицией дореволюционного русского консерватизма, о котором нам рассказывали на уроках истории. Однако это совершенно не так. «Попытки обосновать традиционные ценности отсылками к русской консервативной мысли предпринимались, но провалились, — говорит Мартынов. — Классический русский консерватизм гораздо менее синкретичный и гораздо менее сервильный».

Действительно, из всех философов, называвшихся в качестве крестного отца традиционных ценностей, ни один при ближайшем рассмотрении не подходит. Даже Иван Ильин, «любимый философ Путина», которого президент перезахоронил в России на свои личные деньги, не годится на эту роль. Ильин настолько ненавидел СССР, что не скрывал своих симпатий к Гитлеру, а после окончания войны надеялся вернуться в Россию на крыльях натовских истребителей — едва ли такой мыслитель годится в лидеры российского консервативного дискурса.

Все опрошенные эксперты сходятся на том, что идеи других консервативных мыслителей XIX–XX веков — Бердяева, Леонтьева, Соловьева или Розанова — очень мало подходят для обоснования хоть какой-то современной политической теории. Отдельно в этом ряду стоит отметить Константина Леонтьева и его ключевую политическая идею, «цветущую сложность», которую с некоторой натяжкой можно назвать мультикультурализмом XIX века. Леонтьев был яростным противником идеи национального государства, в частности, протестовал против освобождения балканских народов от Турции. Как «реакционную романтическую утопию» характеризует философию Леонтьева Борис Межуев, бывший замглавреда газеты «Известия» и председатель редакционного совета сайта politconservatism.ru, самого крупного из академических ресурсов, где публикуются консервативные историки и политологи. При этом далекие от консерватизма Мартынов и Левченко называют ее «крайне увлекательной» и «яркой, хотя и несколько безумной идеей». Идеологические противники современного российского традиционализма, кажется, имеют более нежные отношения с классическим консерватизмом. Как у русского либерализма, так и у левого движения есть вполне внятная связь с соответствующими традициями. Получается, что, как бы парадоксально это ни звучало, российский традиционализм из всех влиятельных общественно-политических течений наименее укоренен в традиции.

И сторонники, и противники традиционных ценностей признают, что эти ценности — конструкт, искусственно собранный из кусочков разных идеологий. Если бы мыслители, чьи идеи объявляются сейчас частью этой идеологии, узнали, что они соседствуют в одном смысловом ряду, то были бы немало удивлены — и вряд ли обрадованы.

Как так получилось?

Краткая история традиционных ценностей

За все время разговора о традиционных ценностях, начатого где-то в конце нулевых, никто из участников так и не смог предложить сколько-нибудь внятного определения обсуждаемого предмета.

В лучшем случае попытки определить, что такое традиционные ценности, сводятся к перечислению того, что им противоречит — и тут можно перечислить, в принципе, все, что не нравится конкретному их защитнику. Сторонники традиционных ценностей поступают подобно богословам первого тысячелетия христианства, которые определяли Бога через то, чем он не является. Такой апофатический подход, за неимением лучшего, имеет право на существование, но совершенно не объясняет, почему Традиционные Ценности всплыли на поверхность общественной жизни именно в начале десятых годов. Григорий Юдин, старший научный сотрудник лаборатории экономико-социологических исследований ВШЭ, отвечает на этот вопрос так: «Поначалу это был консервативный ответ части элиты на медведевскую повестку модернизации, потому что они предположили, что теряют инициативу и власть. А позже, когда возникла опасность революции, эта консервативная повестка была преобразована в чисто авторитарную, идеологически подавляющую саму возможность мысли о восстании».

Поначалу традиционные ценности реализовывались в форме многочисленных законопроектов, открытых писем, предложений и опровержений, выдвигаемых сенатором Еленой Мизулиной, депутатом Виталием Милоновым и другими ударниками патриотического фронта. Затем от слов перешли к делу. Апофеозом этого, можно сказать, сексуального понимания традиционных ценностей стали «Концепция государственной семейной политики Российской Федерации на период до 2025 года» и печально известный запрет на гей-пропаганду. Как выяснилось, сама Концепция состоит из отрывков школьных рефератов и, хотя вся построена вокруг традиционных ценностей, тоже даже не пытается объяснить, что это такое.

Зимой 2020-го международная обстановка внесла свои коррективы в разговор о традиционных ценностях: в их разряд несколько неожиданно попал, например, Крым. Как сказал Владимир Путин, «в Крыму всегда испытываешь особые чувства и эмоции, не только потому, что здесь очень красиво и природа уникальная, но и потому, что здесь в полной мере понимаешь сопричастность к общероссийской истории, тому уникальному культурному, духовному наследию». Этот странный переход от сексуального к геополитическому хорошо иллюстрирует важное для государственной власти качество традиционных ценностей: к ним можно отнести все, что удобно в данный момент.

Сорта традиционализма

Если пытаться искать идеологические истоки российского движения за традиционные ценности, сразу натыкаешься на терминологическую путаницу. Борис Межуев предлагает ставить знак равенства между сторонниками традиционных ценностей и современными русскими консерваторами: «Термин «традиционализм» и связанные с ним традиционные ценности возникли в американском политическом поле для обозначения той части республиканцев, позиция которых не обязательно связана с экономическим консерватизмом. В США консерватором назовут сторонника «малого государства», то есть невысоких налогов, широкой автономии местных властей и безусловного невмешательства государства в экономику и личную жизнь. Традиционалистом же назовут скорее борца за традиционные для Америки ценности: протестантизм, англосаксонскую культуру, свободу в республиканском смысле слова. В нашем контексте эта разница несущественна, поэтому «традиционалист» и «консерватор» — это фактически синонимы».

Однако традиционализм — это еще и крайне экзотическая доктрина французского философа Рене Генона (сам он, впрочем, этот термин не использовал), расцвет деятельности которого приходится на межвоенные годы. Пытаться изложить вкратце взгляды Генона — неблагодарная задача, так как они не отличаются логической стройностью. Его политическая философия строится вокруг идеи Примордиальной традиции, то есть некоего сакрального знания, возникшего в легендарной Гиперборее и присущего всем народам. Немного огрубляя, задача человечества (в первую очередь Европы) — возвращение к этой традиции и к сословному обществу: Генон считал наличие трех основных сословий, или варн, органически присущим индоевропейским народам. Он отрицал прогресс человечества и считал современный ему мир находящимся на последней стадии разложения. При этом его метафизика представляет собой невообразимое смешение индуистских, неоплатонических, мусульманских и христианских идей (ничего не напоминает?). Борис Межуев, правда, отрицает какую бы то ни было связь между Геноном и российским традиционализмом, однако следует иметь в виду, что Александр Дугин, один из самых влиятельных интеллектуалов российского консервативного направления, свою концепцию евразийства во многом выводит из философии Генона.

Сам Генон в итоге принял ислам и считал десекуляризацию, возврат к религиозному мировоззрению, важной частью возвращения к Примордиальной традиции. Он никогда не поддерживал нацистов, но его идеи оказали большое влияние на теоретиков фашизма.

При этом не стоит забывать, что в антропологии и социологии «традиционное общество» и «ценности традиционного общества» означают вполне конкретные понятия исследовательского аппарата, которые явно не применимы к давно перешагнувшему в постмодерн российскому обществу. Это обстоятельство усиливает терминологическую неразбериху.

Покорность традиции

Сюжет последнего романа французского писателя Мишеля Уэльбека («Покорность»; вышел в 2020 году) строится вокруг прихода к власти во Франции некой мусульманской партии, лидер которой в молодости увлекался философией Генона. Одним из первых шагов новой власти становится урезание социального бюджета в пять раз: европейский вэлфэр объявляется врагом традиций, а забота об обездоленных и пожилых перекладывается на плечи их родственников, как это всегда и было в традиционном обществе. А теперь внимание, цитата: «Государственное пенсионное обеспечение (именно обеспечение, а не милостыня) является по факту надежным способом разрушения традиционной семьи». Автор этих слов — Михаил Леонтьев, ведущий Первого канала и PR-директор «Роснефти».

Дальнейшая политика выдуманного Уэльбеком мусульманского правительства удивительно напоминает знакомые нам реалии: увеличение военных расходов, опора на основные авраамические религии при сохранении религиозной свободы, быстрый рост социального неравенства (в случае Уэльбека это даже является осознанной частью программы нового правительства — вспомним идею Генона о необходимости возврата к сословному обществу). В российском варианте традиционных ценностей понимание религии и ее роль напоминают ситуацию, описываемую Уэльбеком, где новое правительство постепенно, но уверенно двигает французское право в сторону шариата. «Традиционные ценности, — говорит Межуев, — это ответ на страх общества перед секуляризацией. Они объединяют то общее, что есть у всех авраамических религий. Кроме того, важная идея здесь — это невозможность окончательно, стопроцентно оторвать право от религии. Право может быть основано в конечном счете только на религиозном моральном императиве».

Безусловно, несмотря на очевидное внешнее сходство, было бы неправильно сводить российскую идеологию Традиционных Ценностей исключительно к философии Генона. Формально влияние Генона на облик Ценностей в основном связано с фигурой Александра Дугина, однако сам Дугин отнюдь не является главным идеологом Традиционных Ценностей. Впрочем, не получится связать российские Традиционные Ценности и ни с одной другой известной человечеству философской концепцией. Как говорит Кирилл Мартынов, «философию Генона с традиционными ценностями роднит в первую очередь то, что и то, и другое — совершенно эклектичные вещи, они составлены из обрывков разных школ, течений и традиций. Генон здесь, конечно, используется, но лишь как одна из деталей этой отечественной версии Лего, где все время нужно что-то со смекалкой подтачивать».

Недостаточную теоретическую обоснованность российского консерватизма признает и Межуев. Он, однако, по крайней мере дает список того, что является традиционными ценностями: «Это, в первую очередь, семья как союз мужчины и женщины; во-вторых, культурная традиция народов России, их общие исторические воспоминания; в-третьих, религия как нравственная основа жизни (не обязательно при этом быть верующим); в-четвертых, отношение к государству: государство воспринимается как что-то общее, важная часть повседневной жизни». При этом, по его мнению, российский современный консерватизм, одной из целей которого является защита традиционных ценностей, как философская доктрина еще не оформился — этот процесс идет прямо сейчас.

Григорий Юдин подтверждает список Межуева, комментируя его таким образом: «Традиционные ценности — это чисто идеологический концепт, типичное «пустое означающее», его можно наполнить чем угодно. Потому что это может значить всё, что удобно начальству в данный момент. Из того, что у нас обычно упоминают рядом с этим словосочетанием: семья — но нуклеарная семья никак не вписывается в традицию, и в Европе по-прежнему является доминирующим образцом (обычно движения секс-меньшинств требуют как раз права на доступ к нуклеарной семье); религия — но религия вообще не может быть «ценностью» (любая ценность трансцендентна и отсылает к «вечным объектам», а религия лишь связывает нас с этими объектами); общность — но общность есть способ интеграции, ее могут объединять самые разные ценности».

Люди в России все хуже слышат друг друга и все глубже погружаются в пучину терминологической путаницы: «либерал» и «патриот» стали антонимами, «антифашисты» протестуют против беженцев в Европе, а часть православных выступает против очернения Сталина; за оскорбление патриотических чувств предлагают штрафовать, не объясняя, что, собственно, это такое — патриотические чувства. Следующие недели «Сноб» будет разбирать идеологии и воззрения, которые выросли на территории бывшего СССР, и посмотрит, что складывается из этого конструктора.

Рецепция Генона в России только начинается

Первые же публикации РI материалов, посвященных наследию французского традиционалиста Рене Генона вызвали бурную дискуссию в ФБ. Наиболее острый спор о значении Генона для российского консерватизма разгорелся между известным московским философом Аркадием Малером и нашим постоянным автором, историком славянофильской мысли, преподавателем Нижегородского университета Максимом Медоваровым. Аркадий Малер высказал свою точку зрения на Генона в развернутом интервью нашему изданию, и нам было бы интересно и важно представить также и позицию его оппонента, прекрасно знакомого как с творчеством французского мыслителя, так и с его рецепцией в русской мысли.

Чем обусловлены всплески интереса к Генону в России, на Ваш взгляд? Можно ли отождествлять их с влиянием неоевразийской концепции Александра Дугина?

Хотелось бы отметить, что пик популярности Генона в самой Франции при его жизни приходился на 20-е годы, а после его смерти – на 50-е. В России, разумеется, конъюнктура была совершенно иной.

Как выяснил Марк Сэджвик, в течение всего сталинского периода некий неизвестный библиотекарь Ленинской библиотеки по непонятным каналам получал уникальные издания Генона и Эволы, в том числе и изданные крошечным тиражом библиографические редкости 1 . К сожалению, мы не знаем имени этого человека. Но мы знаем, что приблизительно в 70-е годы у этих книг появляются первые читатели. Сначала уже зрелый Юрий Стефанов, затем молодой Александр Дугин. Оба фактически стали основателями двух школ, двух способов интерпретации и прочтения Генона в России.

К настоящему моменту обе школы частично синтезировались в новое целое в работах Олега Фомина-Шахова, Александра Иванова и Вашего покорного слуги, но отчасти различие между ними сохраняется.

Вряд ли имя Генона стало бы столь популярным в России, если бы не пропагандистские усилия Александра Дугина в 90-е годы. В то же время в последние годы сам он склоняется к исключительно социологическому прочтению Генона через призму учений об обществе Премодерна и Модерна, призывая «демистифицировать» французского метафизика. Не все с этим согласны, но свою позицию Александр Гельевич озвучил предельно ясно еще на семинаре в МГУ в 2010 г. и совсем недавно – в книге «Французский Логос» 2 .

Это очень важный момент. Следует ли рассматривать корпус сочинений того или иного мыслителя целиком или же сосредоточивать наше внимание только на том, что сегодня представляется наиболее приемлемым? Можно ли рассматривать учение Платона об идеях или Аристотеля о материи и форме в отрыве от их космологии с Вселенной, состоящей из летающих додекаэдров и икосаэдров, от их местами наивной анатомии и физиологии, на что обращал внимание уже Освальд Шпенглер? Можно ли рассматривать диалектику Шеллинга без его натурфилософии и рассуждений о «химизме» и «электричестве»?

То же самое и с Геноном. Человек, который потрясающе описал картину противопоставления традиционного и современного обществ – это тот же самый человек, который писал: «Шамбаруш – ни ангел и не архангел; он – царь правоверных (му’мин) джиннов. Возможно, к настоящему времени уже мертв (перешел на иной уровень бытия) и нынешнего царя зовут Маймун». Готовы ли принять это утверждение современные генонисты? Нужен честный ответ на этот вопрос. Недаром Жан Борелля отмечал: «Нелегко быть справедливым к Генону. Его творчество требует тотальной приверженности, так как его характеризует сила единства» 3 .

В отличие от дугинской школы, направление Юрия Стефанова и его последователей, связанных с кругом альманаха «Волшебная гора», а отчасти и журнала «Империя духа», было больше сосредоточено на религиоведческом аспекте. В рамках этого направления был наработан колоссальный по значимости для православного богословия и философии материал. Помимо уже ушедших из жизни редакторов названных изданий – Артура Медведева и Сергея Рябова – здесь следует назвать имена Юрия Соловьева и Александра Преображенского, которому принадлежит одна из самых оригинальных православных интерпретаций трудов Генона (с которой, впрочем, я никак не могу согласиться).

Борис Межуев

Можно ли, если говорить о восприятии Генона, поставить в один ряд с Александром Дугиным такие близкие ему фигуры, как Гейдар Джемаль или Юрий Мамлеев?

Начиная уже с 80-х годов, Гейдар Джемаль выбрал для себя путь полного, тотального отрицания Рене Генона и генонизма. Его концепция – это самый последовательный анти-генонизм и анти-традиционализм, какой только можно себе представить.

В то же время до сих пор явно недооценена и малоизвестна метафизика Юрия Витальевича Мамлеева его поздних лет, отраженная в его «Последней доктрине» 4 , «России вечной» и романе «Империя духа» 5 . Идя гораздо дальше Генона, читая его глазами типично русских персонажей в духе Достоевского, Мамлеев по сути ввел в метафизику некую новую апофатическую инстанцию, превышающую всё то, о чем писал Генон – инстанцию, проявляющуюся через «русскую бездну в душе». К сожалению, работы позднего Мамлеева у нас до сих пор известны до постыдного плохо.

Являлся ли, таким образом, интерес к Генону в России 90-х годов эпизодом изменчивой интеллектуальной моды, или же это более устойчивое явление? Ведь генонизм до сих пор является одним из самых популярных течений в современной России. На Ваш взгляд, эта популярность – явление временное? Или в ней есть некое указание на возможное направление развития русской независимой мысли в будущем? Насколько плодотворна оказалась рецепция идей Генона в нашей стране?

Несомненно, что изначально Генон попал на нашу почву вместе с общей мутной волной ранее запретной литературы, которая хлынула в Советский Союз с конца «перестройки». В этой волне причудливо соединилось возвращение классиков русского консерватизма XIX века – и религиозных философов русской эмиграции, дурно пахнущих оккультистов – и подлинно великих западных мыслителей. В ту пору даже в академической среде представление о Геноне было крайне смутным. Достаточно вспомнить, что Юрий Стефанов опубликовал перевод геноновского «Царя мира» в журнале «Вопросы философии» в 1993 году 6 , а в самом первом номере «Нового литературного обозрения» в 1992 году Генон был упомянут в качестве «фашиста», что является явным абсурдом и нелепостью.

Для большинства же нонконформистов 90-х годов, противостоявших тогдашней власти, Генон оказался лишь одним из множества элементов в популярной мозаике бунтарей против «современного мира». Прекрасное представление о том, наряду с кем читали тогда каирского мудреца, дает известная песня Сергея Калугина «Перечитай!».

Однако 90-е годы закончились, и вскоре оказалось, что большинство из прежних радикалов с легкостью отказались от традиционализма, что для них определяющим было бунтарское начало, а ничего общего с консерватизмом они не имели. Именно этим объясняется огромное число ренегатов – тех, кто когда-то ассоциировал себя с традиционалистским лагерем, а позже оказался в рядах воинствующих либералов или левых. В данном случае имел место банальный оппортунизм и позиция «я всегда буду против».

Однако после 2011 года началась вторая волна популярности Генона в России, базирующаяся уже на иных основаниях. Я бы говорил здесь о формировании устойчивого академического интереса и постоянного, неконъюнктурного внимания у читающей публики.

Только за последние пять лет на русский язык были переведены следующие труды Генона, в основном его раннего периода: «Множественные состояния бытия» 7 ; «Принципы исчисления бесконечно малых» (дважды, разными авторами) 8 ; целая серия статей разных лет, образовавшая уникальный двухтомник «Наука чисел» и «Наука букв» 9 ; несколько статей в составе сборников «Свет и тени» и «Касты и расы» 10 . Отдельно следует упомянуть две книги Генона, переведенные Андреем Игнатьевым: «Заблуждение спиритов» и «Теософизм: история одной псевдорелигии» 11 . Направленные на разоблачение спиритизма и веры в реинкарнацию, на детальное описание неприглядной истории теософизма Блаватской, Олкотта и Безант, антропософии Штайнера и тому подобных направлений неоспиритуализма, эти книги содержат также любопытный материал по духовной жизни элиты русского общества конца XIX – начала XX века и этим могут заинтересовать историков и литературоведов.

Помимо этого, за те же последние годы на русский язык были переведены три крупнейшие работы французских католических авторов, серьезно и основательно рассматривающих метафизику Генона в свете ее отношения к христианству. Речь идет о трудах Даниэля Колоня 12 , Люсьена Мероза 13 и Жана Борелля. К этим работам следует присовокупить нашумевшую книгу Марка Сэджвика, шесть томов материалов семинаров и конференций под общим названием «Традиция» 14 , а также знаковую, единственную в своем роде книгу Александра Иванова 15 . Наконец, этой осенью, к 130-летию со дня рождения Рене Генона, выйдет в свет популярная книга Владимира Быстрова о нем в серии «Мыслители прошлого» издательства «Наука».

Поэтому рецепция идей Генона в России не только не завершена – она только еще начинается.

Каковы будут основные направления этой рецепции, по Вашему мнению?

Прежде всего, я хотел бы подчеркнуть, что никакая серьезная философия, социология, религиоведение сейчас невозможны без досконального знания проблематики трудов Генона, а также его последователей и критиков. Знать их для квалифицированных специалистов столь же необходимо, как знать Платона и Аристотеля, Фому Аквинского и Николая Кузанского, Шеллинга и Гегеля, Маркса и Лосева. Штудирование Генона становится sine qua non любого серьезного исследования в сфере философии или гуманитарного знания в России.

Когда задача глубокого знакомства с Геноном нашей будущей интеллектуальной элиты будет выполнена, тогда начнется подлинная рецепция его наследия. Я полагаю, что она будет идти по трем направлениям, а также одновременно будет выполнять задачи по противодействию трем крупнейшим духовным опасностям современности.

Начну, пожалуй, с последних. Доктрина Генона, во-первых, направлена против воинствующего, буквалистского, начетнического фундаментализма внутри всех религий; во-вторых, против либерально-модернистской ревизии традиционных религий и глобалистского экуменизма; в-третьих, против всех видов пантеистического неоспиритуализма, от неоязычества и нью-эйджа до бытовой магии.

Что касается трех направлений позитивного переосмысления геноновского наследия, то они таковы.

Во-первых, философам предстоит осмыслить учение Генона о непроявленном Небытии (Сверхнебытии) и его проявлении, об Абсолюте, Самости и их отношении к статусу индивидуальных существ, об иллюзорности мира, о познании и духовной реализации и так далее. То есть дать оценку всему спектру чисто метафизических вопросов, как это уже пытались сделать с католической томистской точки зрения Жак Маритен, Жан Даниэлу, Люсьен Мероз, Жан Борелля. В русле их доброжелательной, но в то же время взвешенной и серьезной критики геноновской метафизики и следует двигаться дальше.

Кардинал Даниэлу сказал: «В его трудах есть большая доля правды. Но есть у них и свои пределы, которые делают их неприемлемыми для христианина». Это важная ремарка. Однако эти слова были сказаны томистом, который сам подчас был далек от православного мировоззрения куда дальше, нежели сам Генон.

Во-вторых, следует проанализировать удивительные параллели между Геноном и русской религиозной философией в лице Владимира Сергеевича Соловьева, о. Павла Флоренского, Льва Платоновича Карсавина, монаха Андроника (Алексея Федоровича Лосева). Это касается, в первую очередь, таких тем, как философия числа, философия имени, радикальное противопоставление обществ Традиции и Модерна, диалектика неоплатонической тетрактиды, вопрос об иллюзорности индивидуального существования и Универсальном Человеке… Для этого понадобятся исследователи, в равной степени глубоко знакомые с Геноном и с русскими философами.

Разумеется, аналогичные параллели можно проводить также между Геноном и Мартином Хайдеггером, Геноном и Клайвом Льюисом и так далее (в обоих названных случаях имели место косвенные связи через их учеников и еще более поразительные параллели во внутренней логике названных мыслителей), однако именно русская духовная традиция, как нам представляется, дает больше всего случаев подчас буквального сходства с геноновским традиционализмом. Отчасти это объясняется общими неоплатоническими и мартинистскими истоками, отчасти же речь идет о поразительной синхронности параллельного развития, к примеру, Генона, Флоренского и Лосева (в том числе, заметим, и в качестве математиков).

В-третьих, и это самое важное, в условиях глубокого паралича и потрясающего убожества современной богословской мысли, нередкого в нашей православной среде, невероятно важно пробудить эту мысль и закалить ее в решении ряда важнейших вопросов христианства в напряженном диалоге с мыслью Рене Генона. Как известно, Генон обычно утверждал более-менее приблизительное равенство различных традиций как ответвлений Изначальной Традиции, хотя абсолютной ясности в этом вопросе мы у него не найдем. С тех пор и для христианских, и для исламских традиционалистов всегда острейшим образом стоял вопрос о том, можно ли все-таки считать свою собственную традицию (например, православную) наиболее истинной, а все остальные в той или иной мере искаженными? Или они действительно равнозначны? Каков в таком случае статус земного воплощения Христа? Почему, в конце концов, многие важнейшие вопросы христианского вероучения обратившийся формально в ислам Генон объяснял зачастую лучше и полнее, чем самые заправские рекомые христианские «богословы»?

На эти вопросы уже были даны различные варианты ответа. Среди авторов, представляющих в той или иной степени позицию Русской православной Церкви, следует особо выделить священника Александра Задорнова 16 , Александра Преображенского 17 , Михаила Прасолова 18 и Виталия Аверьянова 19 . Знакомство с их интерпретацией Генона, на мой взгляд, сегодня обязательно для каждого православного. Важно также иметь в виду солидную традицию генонизма и в зарубежном православии. Это и афонский монах Жан (Бьес), и иеромонах Серафим (Роуз), и православный американец, гарвардский профессор Джеймс Кацингер, соединяющий в себе линии Генона, Шуона и Льюиса 20 …

Разумеется, пока еще православные интерпретации Генона по своему количеству и качеству несколько отстают от католических. Поэтому так важно сейчас обращение к наследию вышеупомянутых Колоня, Мероза, Борелля, а также незабвенного Жана Парвулеско. Каждый из этих авторов имел смелость со всей прямотой и отчетливостью поставить вопрос об отношениях между генонизмом и христианством и дать на него ответы – весьма различающиеся между собой, но в равной степени шокирующие людей с шаблонным мышлением.

Следует ли интерпретировать Генона как свидетеля в пользу конфессионального православия, как полагают Бьес, Роуз, Аверьянов и Преображенский? Нужно ли сделать акцент на критике геноновских представлений о безличном интеллектуальном Абсолюте, противопоставив им тезис о Боге как личностном источнике Традиции, как делали это Мероз, Задорнов и Прасолов? Можно ли рассматривать христианство как наилучшую адаптацию вечной Традиции к условиям «железного века», как вслед за Мирчей Элиаде 21 полагал Колонь? Осмелимся ли мы решиться принять головокружительную логику рассуждений Борелля о том, как соотносятся между собой авторитет Христа и авторитет Генона и на каком основании вообще можно считать первый весомее второго? 22 Когда, в конце концов, будет создан систематический богословский комментарий к «Метафизике Благой Вести» Александра Дугина? 23 Всю эту работу еще предстоит проделать русской мысли, если ей суждено быть действительно мыслью, а не имитацией оной.

Не кажется ли Вам, что идеи Генона в настоящее время утратили свою политическую актуальность, не столько в связи с победой либерализма, концом истории, сколько с новой антиглобалистской волной, правой, но тем не менее опирающейся на переосмысленные идеи национализма, национализм нового времени и в этом смысле на модернизм, особенно во Франции?

Максим Медоваров

Без Генона невозможно дальнейшее углубление исследований в области философии, истории, религиоведения, символологии, даже собственно математики. Однако этого нельзя сказать про политическую сферу.

Генон, уехав в Каир в 1930 году, стал строго аполитичен. Ни одно политическое событие в современном мире не могло его удовлетворить, несмотря на сохранявшиеся контакты с Эволой, де Джорджо и другими «правыми». Однако нельзя забывать, что Генон с 1909 по 1930 годы являлся неотъемлемой частью французской ультраправой среды. В определенном смысле, он был порождением этой среды, и реликты этого можно найти даже у позднего Генона, например, когда он говорил, что лучше всегда поддерживать более консервативные силы, чем более прогрессивные, хотя бы потому, что даже если удастся сохранить обломки Традиции, утратив понимание их смысла, рано или поздно Дух может прийти и вновь вдохнуть в них жизнь.

В то время как последовательно прогрессистский проект глобализации, столь красочно обрисованный в «Кризисе современного мира» и «Царстве количества и знамениях времени», не оставляет такого шанса.

Разумеется, современные «антисистемные» движения и во Франции, и в других странах Запада, причудливо сочетают элементы мировоззрений Премодерна, Модерна и Постмодерна. И все-таки сам факт появления фигуры Рене Генона именно во Франции заслуживает объяснения.

Александр Дугин объясняет это тем, что Франция всегда, даже до серии революций, дальше всех в Европе заходила по пути прогресса и модернизации, и фигура Генона оказалась своеобразной реакцией на это. Мне представляется, однако, что дело обстоит сложнее. Марк Сэджвик отмечает, что почти все видные традиционалисты ХХ века являлись по своему происхождению маргиналами: либо детьми родителей разной национальности или разных социальных слоев, либо выброшенными в низы общества аристократами, либо просто неприкаянными и неуравновешенными людьми. Все, за исключением как раз Рене Генона. Коренной француз из среднестатистической и ничем не примечательной буржуазной семьи, он прожил абсолютно шаблонное и образцовое детство и юность, а в дальнейшем имел ровную биографию с минимумом скандалов в течение жизни.

Недаром его соратник и первый биограф Шакорнак назвал свою книгу о Геноне «Очень простая жизнь». Десятки лет прилежных академических штудий. Две жены, одна любовница, пять детей на протяжении жизни. И – полнейшая противоположность внутренней, духовной жизни французского мыслителя скудной внешней канве его биографии.

На сегодняшний день мы можем объяснить, почему выпады Генона против «современного мира» принимались благосклонно в межвоенной Европе 20-х – 30-х годов: в ту эпоху книги на эту тему выходили десятками в каждой стране.

Мы можем объяснить, как сформировалась та социальная и интеллектуальная среда во Франции, где начал действовать Рене Генон. Все его идеи: антимодернизм, обращение к древнейшему прошлому Европы и восточным духовным традициям, подчеркивание непрерывной цепи инициатической преемственности – по отдельности высказывались и до него. Фабр д’Оливэ и Элифас Леви, Альфред де Виньи и Жерар де Нерваль, Барбе д’Оревильи и Вилье де Лиль-Адан, Сент-Ив д’Альвейдр и Сар Пеладан, шамбордисты и сюрвивантисты, Станислас де Гуайта и Леон Блуа, Папюс и Гюисманс – в Геноне было что-то от каждого из них.

Даже само представление о Примордиальной Традиции было вполне отчетливо высказано еще Жозефом де Местром за целое столетие до Генона. И, однако же, в итоге его собственная концепция оказалась настолько оригинальной и вдохновляющей, что заслонила собою всё, что было до нее. Другими словами, подобно тому, как социальная и духовная обстановка в I веке была подготовлена к быстрому распространению христианства, а в VII веке – к быстрому распространению ислама, однако ни того, ни другого не случилось бы без внезапного и непредсказуемого появления личностей основателей этих религий – аналогичным образом и без удивительного явления личности Рене Генона, не объяснимого никакой социальной или национальной средой, традиционализм в ХХ веке не стал бы тем, чем он стал.

В Вашем вопросе прозвучало упоминание о «национализме» как факторе сопротивления либеральной глобализации. Однако как раз в этом моменте Генон актуален как никогда, ведь он был горячим сторонником сохранения местных, «национальных» форм Традиции в каждой стране, каждом регионе. Его исламский выбор отчасти объясняется как раз тем, что в исламе подчеркивается наличие «124 тысяч пророков», посланных ко всем народам мира, причем имена почти всех из них считаются неизвестными. Вряд ли кто-то смог бы придумать лучшее обоснование самобытности каждой из национальных традиций.

Рыцарь Святого Грааля

Учение Рене Генона возникло как ответ на запрос эпохи относительного затишья после шквалов двух мировых войн, жаждавшей пророческих всполохов и высоких обобщений. Выводы, которые несли с собой теософия, антропософия, Ауробинда Гхош и Джиду Кришнамурти, были недостаточно универсальными и пригодными для частного употребления. Догматическая несводимость монотеистических и восточных традиций несла в себе потребность в ее преодолении, и задачу эту взял на себя Генон.

В великих религиях прошлого и особенно в Священных Писаниях иудеев, христиан и мусульман внимательному взгляду виден был общий трансцендентный Исток, который старательно затенялся каждой отдельной системой.

Ответ, найденный Геноном, издавна брезжил в системах великих метафизиков и прежде всего в Упанишадах, у Шанкары, Платона и Плотина. Однако Генон нашел предельно емкую и ясную формулу и связал вечные принципы, или идеи, с их религиозными и социально-культурными приложениями.

В каком-то смысле Генон построил алгебраическое уравнение и определил неизвестное как предвечную Традицию, стоящую за множественностью проявленных экзотерических традиций. Решенная им задача вызвала чувство удовлетворения у тех, кому она помогла выбраться из тупика исключительности отдельных истинных религий и их несовместимости друг с другом.

Задача возвращения к утраченной универсальной Традиции была поставлена Геноном перед западной цивилизацией с категоричностью древних пророков, напоминавших пламенные обличения Исайи и Иеремии.

Под натиском войн и революций крошились монархии и империи. Казалось, Запад не в состоянии противостоять этому безумию. В Европе в первой половине прошлого столетия проходил «левый марш» радикальных художников и интеллектуалов, выступавших против буржуазного искусства, религии и метафизики, объявленных классовыми, а потому враждебными и ложными, в то время как консерватизм проигрывал битвы по всем фронтам окончательно и бесповоротно.

«Революционное» заявление Карла-Густава Юнга прозвучало тогда очень своевременно: «Любой, кто пытается мыслить честно, должен признать недостоверность какой бы то ни было метафизической позиции, в том числе недостоверность всех вероисповеданий. Он должен признать неудостоверяемую природу всех метафизических положений и примириться с тем, что способность человеческого рассудка вытаскивать себя из болота за волосы ничем не подтверждается». Идеи эти казались самоочевидными, а главное – созвучными эпохе «штурма и натиска».

Оказалось, что это не совсем так и что у старой Европы еще был резерв, и назывался он сверхконсерватизмом. В лице Рене Генона этот сверхконсерватизм также выступил против современного мира, современной науки и искусства, но не с плоских позиций культурного радикализма, а от имени вечной мудрости, которую несла в себе предвечная Традиция.

В отличие от Юнга Генон обращался не к «любому, кто пытается мыслить честно», а к человеку, наделенному интеллектуальной интуицией, способному подняться до созерцания вечных истин.

Творец традиционализма обрушился с беспощадной критикой на утратившую свое первородство профаническую цивилизацию Запада. Он резко противопоставил современному разлагающемуся Западу традиционный Восток, сохранивший в известной мере традиционные структуры. Генон видел себя прежде всего человеком, который несет европейцам некие извечные истины, на Западе полностью забытые. Европа, по мнению Генона, страдает из-за отсутствия как раз того, что она себе приписывает и чем больше всего кичится. Речь идет об интеллектуализме, который в Европе деградировал до уровня примитивного релятивизма и пошлого сентиментализма.

В отличие от сложной и многообразной архитектуры традиционного общества профанический мир стремится к достижению негибкого подавляющего однообразия; все формативные силы направлены в нем к этой цели. Нетрадиционное общество утратило не только принципы, но одновременно и идею призвания, дара служения. Человек нетрадиционного общества – это прежде всего человек без призвания, пролетарий.

В отличие от пролетария ремесленник традиционного общества осознает свой труд как форму божественного служения и как сакральный ритуал. Занятие ремеслом и даже инструменты ремесленника символизируют особые аспекты Бога. Занятие ремеслом связано с идеей особого рода духовного пути, при котором внутреннее продвижение соотносится с качеством внешних усилий. Не количество, а качество является императивом традиционного общества. Подражание принципам является целью его.

Все традиционные доктрины соглашаются в том, чему следует подражать: земные формы предназначены подражать божественным образцам, художник – следовать божественному оригиналу, а не самовыражаться или рисовать копии с копий.

Современная цивилизация не только не исчерпала свои возможности, но еще не подошла к их использованию. Эсхатологизм нашего времени, по мнению Генона, порожден исчерпанностью профанического знания. Полное торжество профанического знания неизбежно ведет к распаду цивилизации. Конец света – это только конец профанического мира и его иллюзий. И тем сильнее глубочайшее ощущение абсолютной победы, чем ближе такой «конец света».

Рене-Жан-Мари-Жозеф Генон родился во французском городке Блуа в 1886 году в семье, придерживающейся строгих католических традиций. В 1904 году, окончив у себя на родине католическую школу, Генон приезжает в Париж, где учится на математическом отделении коллежа Роллена. Биографы отмечают, что увлечение математикой повлияло на стиль и манеру его писаний, а его католическое воспитание – на интеллектуальный ригоризм и бескомпромиссность его учения.

Вскоре, увлекшись восточными учениями, Генон оставляет математику и вступает в ложу ордена мартинистов, возглавляемую известным оккультистом Папюсом, чье имя позже стало для Генона символом профанации высоких истин. Ему понадобилось несколько лет для того, чтобы, разочаровавшись в учении мартинистов в папюсовской версии, порвать с кругом Папюса.

Причиной был личный конфликт с Папюсом, побудивший последнего лишить Генона всех полученных им «степеней» и «градусов». Генон посвятил две свои книги критике современных ему оккультистских течений. В 1920-е годы вышли «Теософия: история одной псевдорелигии» и «Спиритическое заблуждение». В них, так же как и в более поздних своих работах, Генон не упускал случая продемонстрировать полное невежество оккультистов.

Четко различая декадентский западный оккультизм и традицию истинного знания, еще сохранившуюся на Востоке, Генон обратился к изучению индуизма и получил посвящение у одного из представителей школы Адвайта-Веданты. Как это часто бывает с духовными учителями, о его наставнике известно очень мало. Позже, намекая на этот источник, Генон напишет: «Тем, что у нас есть интеллектуального, мы обязаны исключительно Востоку». Результатом погружения в эту традицию стали книги Генона: «Общее введение в изучение индуистских доктрин», «Восток и Запад» и, наконец, «Человек и его становление согласно Веданте».

Однако наиболее сильное влияние Генон испытал, столкнувшись с живой традицией исламского эзотеризма. Можно предположить, что для Генона ислам был самой близкой формой божественного Откровения. В 1912 году он принял ислам и получил посвятительное имя Абд-эль-Вахд-Яхья, что означает «Служитель Единого».

Начинается Первая мировая война, которая для Генона является неоспоримым свидетельством духовного краха Запада и предварением еще более значительных событий. Он работает над серией книг. Вскоре выходят «Царь мира», «Духовный авторитет и светская власть».

В 1930 году, вскоре после смерти своей первой жены, Генон навсегда покидает Европу и переселяется в Египет, в Каир. Он женится на дочери шейха из рода фатимидов и начинает вести строгую и суровую жизнь мусульманина, принадлежащего суфийскому ордену Шадилийя. Он регулярно посещает мечеть и регулярно практикует «зикр», бесчисленное число раз повторяя имя Аллаха. Одновременно он продолжает писать и печатать свои работы в европейских журналах «Традиционные исследования» и «Покрывало Изиды» и издает такие важные труды, как «Символизм креста», «Царство количества и знамение времени», «Великая триада», «Эзотеризм Данте» и другие.

После окончания Второй мировой войны Рене Генон, с детства отличавшийся слабым здоровьем, много болеет, однако продолжает вести строгую жизнь аскета, предписанную ему уставом ордена Шадилийя. Генон скончался в Каире в январе 1951 года, оставшись до конца правоверным мусульманином.

Провозвестник последних истин

Еще при жизни Рене Генон стал живой иконой для целого поколения европейских востоковедов, мистиков и свободных мыслителей и серьезным авторитетом среди мусульманских богословов и законников.

Он обратился к тем немногим европейцам, кто сумел противостоять интеллектуальному убожеству своего времени. То есть к тем, кто за множественностью профанных «традиций» смог увидеть трансцендентную Традицию как совокупность «сверхчеловеческих» знаний, полученных некогда через божественное Откровение.

Сама Традиция, по утверждению Генона, может быть разделена на эзотерическую и экзотерическую. Ее экзотерическая сторона появляется, когда уже невозможно сохранять содержание сакрального знания, но еще может быть сохранена его форма. Религии, утратившие сакральное содержание, являются, по Генону, экзотерической оболочкой Традиции, чем и определяется их социально-историческая функция.

Ядром эзотерической составляющей Традиции является метафизика, а периферию образуют так называемые традиционные науки: астрология, алхимия, нумерология и магия.

Все эти науки носят символический характер, «ибо учение, касающееся невыразимого, может быть преподано лишь с помощью соответствующих символов, служащих подспорьем для созерцания».

«Традиционной цивилизацией, – писал Генон, – мы называем цивилизацию, основанную на принципах в прямом смысле этого слова, то есть такую, в которой духовный порядок господствует над всеми остальными, где все прямо или косвенно от него зависит, где как наука, так и общественные институты суть лишь переходящее, второстепенное, не имеющее самостоятельного значения приложение чисто духовных идей».

В Европе концепция, излагаемая Геноном, нашла большое число сторонников и последователей, которые в 30-х и 40-х годах прошлого века развивали многие его темы, переписывались с ним и посещали его в Египте. Так постепенно зародилось основание той интеллектуальной эзотерической элиты Запада, формирование которой было важнейшей миссией Рене Генона.

Среди его последователей и прямых учеников наиболее известны Мишель Вальзан, Фритьоф Шуон, Титус Букхардт, Юлиус Эвола, Марко Паллис, Рене Алляр и многие другие. Постепенно влияние Генона распространяется и в академической среде так называемых историков религии (Мирче Элиаде, Анри Корбен), в сфере политики и политической идеологии (Шарль Моррас, Леон Доде, Юлиус Эвола) и среди деятелей искусства (Андре Жид, Андре Бретон и Рене Домаль).

В Россию идеи Рене Генона пришли лишь в шестидесятые годы прошлого века, с опозданием на несколько десятков лет. Среди первых горячих приверженцев этого учения были такие небезызвестные в альтернативной культуре того времени люди, как Евгений Головин, Юрий Стефанов и Юрий Мамлеев. Сегодня, почти через 50 лет, учение Генона претерпело положенный всякой новой системе процесс трансформации и стало менее бесспорным и обязательным, чем оно было первоначально.

В творческой перспективе его адептов оно трансформировалось соответственно в эзотерическую алхимию и интеллектуальный магизм. Однако полная политизация высокой утопии Рене Генона и его приспособление для примитивных геополитических схем – удел уже следующего поколения его адептов.

В ретроспективе прошедших десятилетий по-новому стало смотреться и само учение Генона, четче обозначилась его ограниченность. «Этот автор далеко не бесспорен, – пишет о нем один из его российских «первооткрывателей» Евгений Головин. – Если частные интерпретации и трактовки метафизических истин и символов интересны и глубоки, общая историческая или, вернее, внеисторическая перспектива представляется одновременно категорической и утопической. Трудно вообразить сверхотдаленные эпохи цивилизаций, сугубо традиционные, трудно вообразить стиль, условия, быт тогдашней жизни.

Побуждает ли Рене Генон к платоновскому анамнезису? Нет, поскольку «пещера» Платона иллюстрирует вечную дилемму человеческого существования. Можно ли думать о «царстве Традиции» как о Золотом веке? Сомнительно и все же ближе к истине, ибо Генон вполне сочувствует теории циклов».

Вчитываясь в труды Генона, проникнутые духом высокого интеллектуализма, в его ригористическую, не терпящую сомнений догматику, мы неожиданно сталкиваемся с обжигающим огненным началом открывателя и провозвестника последних истин. И все это вопреки его утверждению, что он ничего не открывал, ибо нельзя ничего открыть в области метафизики.

Генон нашел для своих идей единственно верные слова. И что примечательно: сделал он это в первой половине ХХ столетия, в эпоху, когда слова, казалось, утратили всякую силу. На фоне зарождающихся тоталитарных диктатур, мировых войн и революций его образ, похожий на закованного в латы средневекового рыцаря с пылким сердцем, зачарованного видением чаши Святого Грааля, кажется до сих пор невероятно притягательным для многих ищущих истину.

Читайте так же:

  • Ритуал очищения дома Ритуал очищения дома Проголосуйте, если Вам нравится мой сайт! Ритуал для очищения квартиры Чистоту своей квартиры, дома и других помещений Вы можете проверить с помощью метода […]
  • Полнолуние для женщин ритуалы Полнолуние для женщины — волшебное время Это время, когда сила Луны в зените, а значит, и сила каждой женщины становится несравнимо больше. Можно осуществлять замыслы и надеяться на […]
  • Ритуал чтобы продать вещи Заговор, чтобы быстро и удачно продать вещи В жизни каждого человека наступает момент, когда становится необходимо избавиться от какого-то предмета. Часто, выбрасывать предмет желания не […]
  • Что такое традиции новации и нормы в культуре Традиции и новации в культуре Понятие традиции и новации. Сущность традиционного и инновационного типов культуры. Ревайвализм как восстановление более ранних образцов религиозной веры. […]
  • Свадебные обычаи на украине Свадебные традиции в Украине ?? обряды невесты После этой реплики по свадебной традиции украинского народа разрезанную буханку клали на рушник и отдавали сватам. Те, в свою очередь, […]
  • Ритуал в управлении сознанием Магия для управления человеком Появлялось ли у вас хоть раз желание воздействовать на того или иного человека? Да речь идет не о манипуляции при помощи психологических приемов. Мы говорим […]

Leave a Reply

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *